Лаури Вахтре: культурные войны в прошлом и настоящем ({{contentCtrl.commentsTotal}})

Лаури Вахтре.
Лаури Вахтре. Автор: IRL

Культурные войны - давно известный феномен, и они велись намного чаще, чем хочет признать наше склоняющееся влево мировоззрение, пишет историк Лаури Вахтре.

В случае крестовых походов усиленно изучается их "реальная" причина (избыток обедневших аристократов, финансовые интересы торгового сословия и т.п.), забывая, что очень многие крестоносцы отправились на войну именно для заявленной цели: освобождать могилу Иисуса Христа или обращать в истинную веру. Потому что это было для них важно. Если мы сегодня не понимаем, почему что-то такое могло быть для кого-то важно, то это лишь наша проблема.

В фильме "1944" устами одного из главных героев подчеркивается, что он сидит в окопе, наставив винтовку в сторону России, только из-за депортации его семьи. Словно эстонский мужчина не мог отправиться в траншею из-за родины, как в основном и было. Нам намного сложнее понять, как в начале XVII века тысячи людей были готовы пойти на смерть по поводу спора, должен ли вином причащаться только сам священник или же ему следует давать кровь Христову и другим причащающимся.

И все же культурные войны в основном (почти) бескровные. По крайней мере, так было в последние столетия, и слово "война" используется здесь в переносном смысле. Сам термин появился в Германии времен Бисмарка, когда столкнулись католическая и протестантская Германия (попросту говоря, Бавария и Пруссия). Особенно острыми стали споры по поводу гражданского брака и организации школьного обучения.

Одним из наиболее известных примеров культурной войны можно считать и процесс Дрейфуса во Франции на рубеже XIX и XX веков, в основе которого лежал антисемитизм.

В любой культурной войне человека из другой культуры или с другими ценностными установками может удивить, почему люди вообще так закипают из-за столь второстепенных вопросов. В конце концов, какая разница, один священник пьет вино во время причастия или вместе с причающимися? Но для современников разница всегда очень большая, потому что за конкретным спорным вопросом всегда скрывается нечто большее.

В случае правил причащения им стал сильный сдвиг парадигмы: может ли душа человека попасть в высшие сферы только при посредничестве подчиненной папству религиозной организации или же это возможно и в порядке, так сказать, самодеятельности? А в случае процесса Дрейфуса проверялось, правдива ли на самом деле заповедь нового времени, что "все равны перед законом".

Легко заметить, что развязавший культурную войну конфликт сам по себе был полуслучайным, и толчком к ней могло послужить и что-то другое. Именно это обстоятельство создает обманчивое впечатление, что ссора возникла из-за пустяка.

Так же обстоит дело и с нынешней культурной войной, в которой часто утверждают, что определение брака не является чем-то таким, из-за чего стоит терять самообладание, однако его все равно теряют, причем быстро и массово. В принципе, культурную войну могло бы развязать и что-то другое, в той же степени связанное с глубинной причиной. Например, следует ли удалить из календаря День матери, идя навстречу гей-парам, или надо ли петь детям в детском саду песенки про половые органы.

Последний вопрос как раз и привел к утрате здравомыслия. Так, Валле-Стен Майсте пишет о каком-то странном "гнезде литераторов, музейных работников и клоунов", которых, к удивлению людей, обуревает "страстное желание регулировать сексуальное воспитание в детском саду" вместо того, чтобы заниматься чем-то по-настоящему важным, например, преследованием злых капиталистов в интересах угнетаемых рабочих.

Из вышесказанного видно, насколько сложно социалисту, даже если он работает редактором в культурной сфере, понять суть культурной войны. Людей все же интересуют не только проблемы со здоровьем, и культура - не только хоровая песня на четыре голоса или кинофестиваль PÖFF, а в том числе и то, что кто-то настоятельно пытается внедрить в детские сады учение, что из каждой девочки может получиться мальчик, а из мальчика - девочка. Или, словами Ивана Макарова, заменить патриотизм онанизмом.

Одним словом, под совместным и перекрестным влиянием различных обстоятельств, "спором о правилах причастия" в нынешней культурной войне стало все-таки определение брака. По крайней мере, в данный момент. Поэтому вместо того, чтобы называть этот вопрос ничего не значащим, стоит подумать, почему он не пустой и что за ним скрывается. Разумеется, не желание "медиаклоаки" получить побольше кликов, как ошибочно полагает Валле-Стен Майсте. Эта причина, очевидно, вторичная, а первопричина глубже и заключается в вопросе о сохранении культурных констант как таковых.

Слово "культурная константа" может звучать для убежденного сторонника толерантности довольно некрасиво, примерно как "национал-консерватор" или "патриотическое воспитание". Он все это ненавидит и старается все уничтожить. У него есть для этого свои причины, хоть и иллюзорные, которые заставляют думать, что все общественное устройство, включая разделение людей на мужчин и женщин, а также все социальные иерархии сконструированы только для угнетения.

Для уничтожение угнетения и достижения "подлинной свободы" надо их ликвидировать, используя для этого, как утверждается, оправданное насилие, "репрессивную толерантность" Герберта Маркузе. Речь идет о совершенно инфантильной теории - или, как уже говорилось, призраке, - но в мире, увы, и так слишком много готовых поверить, что с ними поступили несправедливо. Так эта теория становится неотразимо привлекательной.

У нас в Эстонии, здесь и сейчас, все это означает столкновение развивавшейся на протяжении полувека и упакованной в утонченные термины теории с полустихийным представлением, что "это уже чересчур".

Это представление довольно-таки здравомыслящее и происходит из накопленного на протяжении миллионов лет опыта человечества, только создание для него теоретической базы пока остается на начальной стадии. Теоретикам просто не приходило в голову доказывать, что вода - мокрая, и для функционирования общества людей целесообразно делить на мужчин и женщин.

Нет необходимости добавлять, кто победит в этом (псевдо)научном диспуте - теория или здравый смысл. Конечно, теория, потому что это все-таки теория, хотя в действительности это идеология.

Но референдум - другое дело. Там человек может исходить из зова собственного сердца, культурной интуиции, которая так часто помогает ему различать правильное и неправильное. В свою очередь, это главная причина, по которой последователи Маркузе сейчас направили острие своей борьбы против референдума. Мнение народа спрашивать нельзя, потому что, во-первых, вопрос несущественный, во-вторых, народ может думать неправильно, и, в-третьих, это раскалывание общества.

Если же проведению опроса будет все-таки дан зеленый свет, то, разумеется, разразится полномасштабная пропагандистская война. В этой войне пощады не будет, и обе стороны будут изображать оппонентов как чудовища. Что совершенно неизбежно и крайне неприятно.

С другой стороны, нет ни одного более предпочтительного сценария. Нельзя ведь надеяться, что одна из сторон заявит: "ладно, пусть будет, как вы хотите, и будем снова друзьями". Если культурная война началась, то надо наносить поражения до тех пор, пока противник не выдохнется или пока жизнь сама не продемонстрирует, кто был прав.

Редактор: Андрей Крашевский

Hea lugeja, näeme et kasutate vanemat brauseri versiooni või vähelevinud brauserit.

Parema ja terviklikuma kasutajakogemuse tagamiseks soovitame alla laadida uusim versioon mõnest meie toetatud brauserist: