- Европейская комиссия завершила дисциплинарное производство, поставив в нем точку, однако вы по-прежнему находитесь в Брюсселе. Почему?

- Я действительно сейчас нахожусь в Брюсселе. На данный момент мой дом здесь, и тут я размышляю о том, какие шаги предпринять.

- Где могут быть эти шаги: в Эстонии, где-то в Европе или на других континентах?

- Когда в жизни происходят перемены, люди обычно говорят, что сначала хотят сделать перерыв и посмотреть, что будет дальше. В настоящий момент я обдумываю различные варианты.

Возраст пока позволяет сделать в жизни что-то интересное. Надеюсь, что появятся возможности, от которых снова будут гореть глаза.

- Уже поступали какие-то предложения? У вас огромный опыт работы в Европейской комиссии. Таких людей обычно без внимания не оставляют.

- Люди, конечно, поддерживают связь. Здорово, когда о тебе не забывают. Сейчас было бы некорректно говорить о чем-то конкретном, но однажды об этом обязательно станет известно. 

- Новых расследований опасаться уже не стоит? Бельгийская полиция или другие правоохранительные органы не начнут просматривать какие-то документы? В этом дисциплинарном деле действительно поставлена точка?

- Да, в нем поставлена точка. Жизнь продолжается.

- Теперь вы можете говорить о Европейском союзе более свободно. В чем, по-вашему, его самая большая проблема?

- Начнем с положительного: несмотря на все недостатки и ошибки, Европейский союз и сотрудничество между государствами ЕС в его рамках, вероятно, являются лучшим, что когда-либо происходило в Европе.

Однако в своей разросшейся структуре Европейский союз оказался в ситуации, когда действовать в рамках существующих договоров становится очень трудно.

Кто-то в ответ может сказать, что надо изменить договоры. Я считаю это маловероятной и интересной в академическом плане дискуссией, потому что не вижу ни одной страны или главы правительства, заинтересованных в новых внутригосударственных референдумах в тех странах, где референдумы обязательны.

Для изменения договоров требуется согласие всех государств, но я не вижу, чтобы 27 стран с большим энтузиазмом были к этому готовы.

Это серьезный вызов: как в рамках существующей структуры и договоров двигаться дальше и повышать способность ЕС реагировать на изменения.

Европейский союз работает идеально, когда вокруг все стабильно и жизнь идет обычным чередом. Мы видели это: страны и люди стали богаче, все улучшилось. Но как только возникают кризисы, появляются и проблемы с поиском решений.

Начиная с Европейского долгового кризиса стало очень сложно находить решения в рамках действующих договоров, и сегодня их нередко ищут вне этих договоров. Возьмем хотя бы дискуссию о кредите для Украины: требуется согласие 27 стран, но поскольку его пока нет, ищутся другие варианты.

В будущем, по моему мнению, все чаще будут появляться темы, по которым решения будут искать вне договоров, потому что требование единогласия в определенном смысле превратилось в наручники.

Не стоит забывать, что Эстония долгое время была одной из стран, поддерживавших принцип единогласия, хотя уже давно было ясно, что с точки зрения функционирования ЕС и в вопросах внешней политики это будет становится все проблематичнее.

Во внешней политике есть четыре страны, в отношении которых крайне сложно удерживать единую линию: отношения с Россией, Китаем, а в последнее время – с США и Израилем.

Еще одним препятствием для быстрой и эффективной реакции является семилетняя бюджетная перспектива. В спокойные времена это наилучший вариант, поскольку обеспечивает долгосрочное планирование. Но во время крупных кризисов бюджет тоже превращается в наручники. В течение бюджетного периода приоритеты меняются, потому что и мир вокруг нас быстро меняется.

Приведу в пример критически важные полезные ископаемые. Это чрезвычайно важная тема. Мы полностью зависим от Китая по 20 ключевым видам сырья, необходимого для цифровой промышленности, оборонной промышленности и инноваций. Китай контролирует цепочку ценностей по 19 из них.

Для решения этой проблемы нужны деньги и немалые. Когда формировались семилетний бюджет и планы, эта тема не считалась важной, поэтому и средств на это было выделено мало. Сейчас сложно найти необходимые средства внутри бюджета и адекватно реагировать на то, что для защиты своих интересов делают Китай и США в странах, богатых полезными ископаемыми.

Европейский союз не способен найти возможности для финансовой поддержки инвестиций предпринимателей в доступ к критически важным полезным ископаемым. При этом часто речь идет о дружественных нам странах, но денег просто нет.

В то же время под сильным давлением готовы действовать. Взять хотя бы выделение необходимых средств на оборонную промышленность.

- Если бы вы могли спроектировать новую модель ЕС, что бы вы сделали иначе?

- Как экономист я считаю одним из важнейших компонентов ЕС внутренний рынок. Благодаря тому, что в 1993 году был создан внутренний рынок, Европа стала гораздо богаче, для предприятий открылись большие возможности, и у нас сформировался один из самых благоприятных рынков в мире: покупательная способность и спрос высоки. Если сможешь продавать здесь, сможешь продавать и в других регионах. Однако этот успешный проект не был завершен, вернее, был отодвинут на второй план.

Недавно бывшего премьер-министра Италии Энрико Летту попросили подготовить доклад о функционировании внутреннего рынка. В интервью на прошлой неделе он заявил, что наиболее эффективным ответом США и Дональду Трампу является хорошо функционирующий внутренний рынок. Во многом он прав.

Второй важный документ – доклад Марио Драги. Все хвалили отчет Драги, говорили, что нужно действовать, но будем честны, значительная часть была скопирована, то есть это было описание на новый лад давно известных проблем. Эти вопросы следовало решать давно, и о них всегда знали, однако на практике они так и остались нерешенными, а внутренний рынок перестал быть в фокусе.

Одна из самых серьезных проблем связана с рынком капитала. Это является причиной ухода инновационных компаний из Европы. Денег у нас много, но не хватает воли создать единый рынок капитала, который позволил бы этим средствам свободнее перемещаться внутри союза. К вопросу свободного движения капитала нужно вернуться, хотя я понимаю, что он не так популярен, как некоторые новые инициативы.

Во-вторых, много говорится о конкурентоспособности, но это стало словесной шелухой, обязательной частью речей. Конкурентоспособность означает, что нам надо сократить регуляции и препятствия.

Прискорбно, что самая конкурентоспособная отрасль ЕС – автомобильная промышленность – больше не является мировым лидером, как это было пять или десять лет назад. Мы утратили лидерство из-за собственной политики, что означает потерю рабочих мест и инноваций.

Хотелось бы видеть общеевропейский подход хотя бы в оборонной промышленности. Если каждый будет что-то мастерить в своем углу, эффекта масштаба не будет. Проблема в том, что слишком многое рассматривается через национальную призму, тут никуда не денешься.

Приведу пример из моей прежней сферы: единая система управления воздушным движением в Европейском союзе находится в совершенно безнадежном состоянии, и непонятно, почему мы не можем довести этот проект до конца? Из-за этих препятствий возникают огромные расходы. То же самое касается единой железнодорожной системы – искусственные ограничения нелепы, но избавиться от них оказалось почти невозможным.

- Вы упомянули автомобильную промышленность. Но здесь значительная вина лежит ведь на самом Европейском союзе, который попытался ускоренными темпами провести зеленый переход. Производители долго находились в состоянии неопределенности, распространение электромобилей оказалось не таким, как ожидалось, и теперь решения пересматриваются.

- Я с этим согласен. Я всегда считал, что процессы должны быть максимально рыночными, и рынок должен расставлять все по местам. Роль регулятора – обеспечивать равные условия и направлять политику, но это должно происходить постепенно.

В некоторых вопросах явно зашли слишком далеко, предполагая, что если будут регуляции, то и технологии быстро подтянутся. Я помню обсуждения, когда говорили, что необходимых технологий пока не существует, на что отвечали, что они обязательно появятся. Но нельзя что-то менять, опираясь на надежду.

Я всегда скептически относился к электромобилям и должен признать, что оказался прав. Я не против электромобилей, но я предсказывал, что их внедрение не будет таким быстрым, как прогнозировалось, из-за цены, удобства и недостаточной зарядной инфраструктуры.

Консолидированные убытки автомобильной промышленности США, кажется, составили 68 млрд – именно из-за чрезмерного оптимизма. В электроавтомобилях было похоронено слишком много денег. Если бы больше прислушивались к рынку, это в реальности положительно сказалось бы на конкурентоспособности Европы.

Также сформировалось некоторое негативное отношение к предпринимательству и особенно промышленности, которую считают устаревшей. Это большая ошибка.

Экономика ЕС и в будущем может опираться только на сильную промышленность. Если вспомнить предыдущее десятилетие и период коронавируса, то для многих ситуация была, цинично говоря, положительной, поскольку начали бесконтрольно печатать деньги.

Это породило среди политиков опасный образ мышления, что неважно, откуда берутся деньги. Но все мы знаем, что деньги появляются благодаря предпринимательству и налогам, которые затем перераспределяются. Но возникло представление, что зачем это предпринимательство, ведь можно же печатать деньги! Мы знаем, что это плохо закончилось: это привело к высокой инфляции и негативным последствиям для экономики.

Во время пандемии это было легитимизировано, но сегодня от такого мышления необходимо отказаться. Лучшие условия для бизнеса, эффективно функционирующий внутренний рынок и рынок капитала – вот что приносит реальные доходы в бюджеты Евросоюза и государств ЕС.

- Если говорить о предыдущем составе Европейской комиссии под руководством Урсулы фон дер Ляйен, то не было ли так, что зеленый переход сделали целью просто ради того, чтобы войти в историю?

- Цель сама по себе была благородной – кому не хотелось бы жить в более чистой окружающей среде и дышать более чистым воздухом? Тогда тема климата была для людей очень важна, что показывали и опросы, и комиссия должна была действовать. Таким образом зеленый переход стал приоритетом.

Проблема заключалась не в принципах, а в методах и темпах реализации. Зеленый переход мог бы быть успешнее, если бы был более ориентирован на предпринимательство и больше учитывал экономику и рабочие места. Кроме того, темпы зеленого перехода были оценены неправильно, что было обусловлено чрезмерным оптимизмом.

В дальнейшем комиссия должна следить за тем, чтобы ее решения не приводили к росту бюрократии и отчетности. Крупные предприятия справляются, но для средних и малых это тяжелое бремя. Принцип не был ошибочным, но методы требуют проверки на экономическую реалистичность.

- Мы действительно стали богаче, но если сравнивать Европу с Америкой или Китаем, то они ушли вперед. Здесь есть ответственность и на решениях Европейского союза, или же хорошая жизнь сама по себе снижает амбиции?

- Действительно, в Европе очень хорошо жить. Доступность медицинской помощи, образования и пособий отличается от остального мира. Это часть ДНК Европы, и, думаю, ни один европеец не хотел бы тут фундаментальных изменений.

Необходимо найти решение, как сохранить эти привилегии так, чтобы уровень жизни не снизился, а экономика при этом росла. Европа способна расти быстрее, и я снова возвращаюсь к теме внутреннего рынка. Надеюсь, что столицы, которые препятствуют снятию барьеров, уступят и позволят Европе развиваться.

- В последние годы внутренний рынок все больше искажается богатыми государствами. Германия и Франция делают крупные инвестиции, потому что у них больше средств. Разве это не создает нечестную конкуренцию?

- Полностью согласен. У более состоятельных стран больше возможностей поддерживать свои предприятия. В реальности условия конкуренции должны быть более равными, однако без единого внутреннего рынка Эстонии было бы крайне сложно в сфере экспорта.

В кризисные периоды были сделаны послабления, и я надеюсь, что это не станет нормой. Задача Европейской комиссии – следить за тем, чтобы соблюдался принцип равного обращения, другого варианта нет.

- Поведение премьер-министра Венгрии Виктора Орбана в последние недели было особенно жестким, но это понятно: впереди решающие выборы, и во время выборов политики обычно жмут газ в пол. Однако Венгрия – небольшая и небогатая, малозначительная приграничная страна союза. Настоящая проблема возникнет, если подобный эгоизм усилится в крупных государствах, и признаки этого уже есть. Если это произойдет в Германии, то Европейскому союзу, как говорят немцы, капут?

- Пример Венгрии хорошо иллюстрирует проблему единогласия. Жестко и то, когда между собой увязываются два совершенно не связанных вопроса по принципу: "Если вы не сделаете это, то я не сделаю то". Это далеко от принципов единой Европы. Точно так же сейчас проблематично поведение Словакии, особенно в вопросе Украины.

Но у нас демократия, избиратели дают оценку в своих странах и выражают свои пожелания. У некоторых такое поведение избирателей вызывает тревогу и растерянность. Однако нельзя всех стричь под одну гребенку.

Еще десять лет назад партию нынешнего премьер-министра Бельгии считали крайне правой, сегодня же это вполне обычная правоцентристская партия.

Например, когда Джорджа Мелони стала премьер-министром Италии, были серьезные опасения, что к власти придет крайне правый политик. Однако она оказалась эффективной и твердо поддержала Украину в ценностных вопросах. Признаки можно интерпретировать неверно, и навешивание ярлыков зашло слишком далеко.

В случае Германии при управлении канцлера Фридриха Мерца я вижу "новое возрождение" – акцент на развитии оборонной промышленности и сокращении регулирования в экономике. Германия определенно восстановит свою роль двигателя экономики, и это внушает мне оптимизм.

Другая страна, которая вселяет оптимизм, – Польша. То, что произошло там в экономике за последние десять лет, поразительно, но мы мало об этом говорим. Поляки, которые 15–20 лет назад уезжали в поисках лучшей жизни, теперь возвращаются на родину на более прибыльные рабочие места. Значит, при желании можно добиться результата.

В Германии популистские партии на виду, но исторически там формировались коалиционные правительства, и я не вижу, чтобы кто-то хотел сотрудничать с ними.

Главный вопрос, скорее, в том, почему избиратели разочарованы и что делать с этим разочарованием? Это основной вопрос для многих стран.

Во Франции в следующем году пройдут президентские выборы, которые также будут напряженными, но я полагаю, что, придя к власти, политики будут действовать ответственнее, чем во время предвыборной гонки.

- В Эстонии велась дискуссия о том, должны ли мы в вопросах внешней политики придерживаться "забетонированных представлений" или следует рассматривать альтернативные сценарии? Например, может ли Европейский союз в целом фрагментироваться на группы регионального сотрудничества? Ведь у стран Балтийского моря одни проблемы, у стран Пиренейского полуострова – совсем другие.

- Дискуссии всегда полезны, даже если они не приводят к изменению политики. Идеи, не совпадающие с основной линией, могут оказаться ценными и позже быть реализованы на практике. Дебаты необходимы.

Содержательное сотрудничество с соседями всегда было приоритетом для Эстонии, и из-за агрессии России сотрудничество со странами Северной Европы и Балтии значительно усилилось. При этом, чтобы нас понимали, мы должны понимать и других. Вызовы Южной Европы, такие как миграция, должны быть нам так же близки, как наши проблемы – им.

Но будет ли Европейский союз больше регионализироваться? Это не невозможно, но будет происходить в общих рамках. Внутри союза существует механизм усиленного сотрудничества – например, Шенген – который в будущем можно было бы использовать чаще, если весь союз не будет двигаться вперед с ожидаемой скоростью. В это следует вникнуть поглужбе и рассмотреть варианты. Я знаю, что сам ранее говорил, что это еще больше фрагментирует ЕС.

Но знаете, возможно, того Европейского союза, каким мы его видели 10-15 лет назад, уже не существует. И мир вокруг нас тоже изменился. Мы не можем рассчитывать, что все будет как прежде. Не будет, а значит, нам придется пересматривать принципы, которые казались нам незыблемыми.

Для этого и нужна дискуссия, потому что прежний ход событий больше не работает. Нам необходима способность прогнозировать как на несколько лет вперед, так и на десятилетие.

Приведу параллель с США: большой ошибкой для Европы было думать, что после первого срока Дональд Трамп уже никогда не вернется. Вместо того чтобы поддерживать отношения с его окружением и готовиться ко второму сроку, предпочли надеяться, что все в прошлом.

Если бы учитывалось больше сценариев развития ситуации, то первые шаги Трампа в первые недели не стали бы неожиданностью. Теперь же мы учимся через серьезные испытания.

Трансатлантическое сотрудничество неизбежно, но при взаимодействии с нынешней администрацией старые методы больше не работают. Нам нужна смелость и демонстрация силы, нельзя позволять ставить себя между молотом и наковальней. Если мы будем остаивать свои интересы и демонстрировать свои возможности, другая сторона тоже снизит тон. Экономический потенциал для этого у нас есть.

- Вы долгое время отвечали за транспортную сферу. Что пошло не так в многолетней саге с проектом Rail Baltic, что теперь, в 2026 году, правительство Эстонии безучастно наблюдает за тем, как Латвия не строит железную дорогу в направлении Эстонии?

- В последние годы я напрямую этим не занимался, но в пользе этой железной дороги не сомневаюсь. Проект приобрел дополнительное значение с точки зрения обороны, что крайне важно для стран Балтии. Пример Украины показывает, как быстро можно восстанавливать железные дороги после разрушений.

В первые годы наиболее проблемной была Литва, у которой было собственное видение, не совпадавшее с позицией соседей и Европейской комиссии. Однако решения были найдены. Сегодня они, напротив, действуют наиболее эффективно, мы тоже продвигаемся большими шагами. Латвия, которая поначалу казалась лучшим партнером, сейчас явно забуксовала.

Первая серьезная ошибка была в том, что слишком долго занимались организационной стороной проекта вместо реальных строительных работ. Я сам призывал наконец-то начать строительство. Планировать сложно, но его можно было провести быстрее и эффективнее. И чем дальше, тем дороже становились строительство и материалы.

Я не вижу других вариантов кроме кнута и пряника. В свое время мы поставили Литве условие: если требования Европейской комиссии не будут выполнены, финансирования не будет.

С Латвией следовало действовать решительнее и требовать выполнения работ именно в северном направлении. Уже три года назад, когда я уходил с должности, было известно, что Латвия не готова строить в северном направлении. Они слишком много вложили в аэропорт и Рижский вокзал вместо того, чтобы сосредоточиться на основной трассе.

Надеюсь, политическое давление заставит Латвию наконец-то найти решения. Польша, например, уже выполнила большую часть своих работ, поэтому нынешние задержки больше неприемлемы.