Общественность по-прежнему слишком слабо информирована о ввозе иностранных заключенных в Эстонию, то есть о практике аренды тюремных мест. Создается впечатление, что этому вопросу хотят придать характер так называемого fait accompli, словно решение уже принято и все завершено. Осталось лишь формальное утверждение договора парламентами Эстонии и Швеции.

Бывший государственный судья Ээрик Керганберг поднял несколько уместных вопросов. Было бы крайне важно, чтобы до окончательного соглашения различные аспекты этой сделки получили значительно более глубокий анализ и публичное обсуждение. Ниже я попытаюсь проанализировать данный случай с точки зрения внутренней безопасности государства.

После завершения строительства трех тюрем в Эстонии появилось 3278 современных мест. Однако на данный момент в стране нет даже 1800 преступников, которых следовало бы содержать в закрытых учреждениях. Как получилось, что из трех новых тюрем, построенных в Эстонии (Тартуская тюрьма – в 2000 году, Вируская тюрьма – в 2006 году, Таллиннская тюрьма – в 2018 году), одна оказалась лишней? Стоимость строительства одной новой тюрьмы превышала 60 миллионов евро (около миллиарда эстонских крон).

Заявление Министерства юстиции о том, что прогнозирование численности заключенных якобы невозможно, не выдерживает критики. Подобные прогнозы неоднократно составлялись в разных странах, однако сведений о том, что в Эстонии для определения необходимого числа тюремных мест проводились криминологические исследования, нет. По всей видимости, государство (Министерство юстиции) было заинтересовано в получении финансирования на максимально возможное количество мест в тюрьмах.

Общая численность заключенных формируется под влиянием двух основных факторов. Во-первых, это так называемый приток – количество назначаемых судом наказаний в виде лишения свободы. Во-вторых, это отток – число людей, покидающих тюрьму после отбытия наказания. Наиболее трудно прогнозируемой частью притока являются тяжкие преступления, влекущие за собой лишение свободы. Вместе с тем частота назначения тюремных наказаний зависит исключительно от государственной уголовной политики, то есть от того, как часто суды применяют лишение свободы и на какие сроки. Та же логика действует и в отношении освобождения: государство может решать, сколько времени человек фактически проведет в заключении.

Образно говоря, вся популяция заключенных похожа на большую ванну: через кран в нее постоянно поступает вода, а через слив она уходит. В Эстонии одновременно с созданием современной тюремной системы была сформирована и система уголовного надзора, которая способна как сокращать число лиц, попадающих в тюрьму, так и увеличивать количество тех, кто освобождается досрочно. В некоторых странах заключенных также освобождают посредством массовых амнистий, например по случаю дня рождения короля или годовщины революции, однако в Эстонии такой практики нет.

Необходимость новой тюремной системы после 1991 года была очевидной. В наследство от Советского Союза Эстония получила лагеря, рассчитанные на большое число заключенных. По состоянию на конец 1991 года в Эстонии находились в заключении 3185 человек, а также 1219 арестованных (всего 4404). В это "наследство" входил и высокий уровень преступности с существенной долей насильственных преступлений. В рекордный год (1994) в Эстонии было совершено 365 убийств и покушений на убийство¹.

В течение длительного времени серьезную проблему представляли заключенные, имевшие либо гражданство иностранного государства (России), либо не имевшие гражданства вообще. Еще в конце 1997 года наказания, связанные с лишением свободы, отбывали 1165 граждан Эстонии, 1940 лиц без гражданства и 54 иностранных гражданина.

Если иностранных граждан после отбытия наказания было возможно, по крайней мере теоретически, отправить обратно в страну происхождения, то в случае лиц без гражданства такой возможности не существовало. Поскольку численность лиц без гражданства в Эстонии последовательно сокращалась, сегодня они уже не представляют столь же серьезной проблемы для нашей тюремной системы.

Сразу после восстановления независимости велись дискуссии о необходимом количестве тюремных мест в будущем. Некоторые авторы прогнозировали потребность в 10 000 или даже 20 000 тюремных мест².

Более взвешенные прогнозы основывались на двух предпосылках. Во-первых, что после переходного периода общество стабилизируется и станет демократией западного типа, что приведет к снижению уровня преступности и уменьшению числа тяжких преступлений. Во-вторых, что в Эстонии все чаще будут применяться альтернативные наказания, не связанные с лишением свободы, что сократит потребность в тюремных местах³.

Как мы теперь знаем, оправдались именно более взвешенные прогнозы. Тяжкие преступления в Эстонии последовательно снижаются с 1994 года⁴. К 2018 году, когда было принято решение о строительстве Таллиннской тюрьмы, эта тенденция продолжалась уже 14 лет. В 2024 году в Эстонии было зафиксировано 29 умышленных убийств и четыре убийства, что примерно в десять раз меньше уровня 1994 года.

По состоянию на 1 января 2025 года в тюрьмах Эстонии находились в общей сложности 1635 заключенных и арестованных, то есть 120 человек на 100 000 жителей. Под надзором службы пробации в то же время находились 2781 человек, или 202 человека на 100 000 жителей⁵. С такими показателями мы еще не находимся на вершине среди европейских демократических стран, но занимаем достаточно хорошую позицию.

Однако у Министерства юстиции и цифрового развития возникла проблема: одна из тюрем остается пустой, ее нужно отапливать (12 миллионов евро в год), а сокращение специалистов с профильным образованием – это далеко не оптимальный шаг. В качестве возможного решения предлагается полностью сдать одну из тюрем (Тартускую) в аренду государству с высоким уровнем преступности, которое не имеет желания или возможностей расширять свою собственную тюремную систему.

В итоге выбор пал на Швецию, с которой был заключен соответствующий договор. Речь вновь идет прежде всего об экономической сделке, согласно которой Швеция начала бы выплачивать Эстонскому государству не менее 30 миллионов евро в год, что пошло бы на содержание до 300 заключенных и на оплату труда тюремного персонала. Максимальный объем "импорта" заключенных, предусмотренный договором, составляет 600 человек, что за пять лет принесло бы от 150 до 300 миллионов евро. С точки зрения шведской стороны это хорошее решение, поскольку они избавляются от проблемного контингента.

Нечто подобное было сделано в Англии после открытия Австралии, когда возникла идея впредь высылать часть преступников за пределы страны. В 1770 году в Австралию прибыл Джеймс Кук, а уже в 1788 году на только что открытый континент прибыли 700 приговоренных к каторжным работам заключенных и 200 моряков. Из истории криминологии известно, что с этого момента на длительное время в Англии прекратилось проведение тюремных реформ, поскольку проблема была снята с повестки дня.

Очевидно, что договор об аренде тюрьмы является несбалансированным и заключен в ущерб Эстонскому государству. Сумма, выплачиваемая Эстонии, фиксируется точно, тогда как сторона расходов для нас остается неопределенной. За счет роста затрат на обучение персонала финансовая нагрузка на государство неизбежно будет увеличиваться. Это означает, что в срочном порядке необходимо расширять объем и содержание подготовки тюремных работников, чтобы они умели работать с заключенными, культурно чуждыми для нас.

Однако проблема носит более глубокий характер, поскольку в Эстонии не создается концентрационный лагерь, куда "складируют" на какое-то время определенное количество людей. Важной целью нашей тюремной работы является ресоциализация заключенных, то есть их повторное включение в общество. Сужение возможностей человеческого и творческого общения с персоналом приводит к тому, что заключенные общаются главным образом между собой, что закрепляет криминальную идентичность и способствует радикализации. Верить в то, что контакты между заключенными в дальнейшем можно будет полностью контролировать, было бы нереалистично.

Проблемой может стать и гендерный состав нашего тюремного персонала, где подавляющее большинство составляют женщины. Угрозу массовых бунтов со стороны заключенных можно предотвратить лишь при наличии хороших контактов между персоналом и заключенными, а также при ужесточении мер безопасности.

При ввозе в страну нескольких сотен заключенных с иным культурным фоном неизбежно появляется криминальная субкультура, чуждая нашей. Это не означает, что мы должны опасаться только исламистов-террористов и других радикалов. Мы уже достаточно хорошо знакомы с криминальной субкультурой российского происхождения и осведомлены о том, как ее носители склонны воспринимать себя частью "русского мира". Криминальная джихадистская субкультура, связанная с мусульманской уммой, представляет собой гораздо более серьезную угрозу, с которой мы еще не сталкивались.

Для предотвращения влияния криминальной субкультуры необходимы постоянные усилия, поскольку воздействие "законов подпольного мира" всегда сопровождается насилием. В 1992 году в тюремных учреждениях Эстонии умерли 49 заключенных, причем абсолютное большинство этих смертей составили убийства и самоубийства. С 2011 года и до прошлого года в эстонских тюрьмах не было совершено ни одного убийства. Хотим ли мы рисковать возвращением прежних проблем, сознательно привозя в страну чуждую криминальную субкультуру?

Если такая субкультура появляется в тюрьме, она неизбежно распространяется и за ее стены. Мы не можем держать этих людей в полной изоляции, полностью блокируя любое общение заключенных с близкими и родственниками. Будет ли заключенным из Швеции полностью запрещена переписка, телефонные разговоры, интернет, семейные свидания и прочее, что неизбежно является частью процесса ресоциализации? То, что происходит внутри тюрем, неизбежно сказывается на жизни за их пределами.

Поэтому мы должны точно знать, почему и за счет кого в Швеции в последние годы стремительно вырос уровень насильственной преступности. Каково национальное и культурное происхождение лиц, совершающих эти преступления?

Известно, что особенно серьезную проблему для Швеции представляют дети и молодежь, совершающие крайне тяжкие преступления, за которые назначаются тюремные сроки более десяти лет. Может ли Эстония заранее заявить, что мы не сдаем тюремные места в аренду молодым мусульманам? Нетрудно представить, какая буря поднялась бы в этом случае в кругах европейских правозащитников, поскольку речь шла бы о самой настоящей религиозной дискриминации. В Европейском союзе даже лица, совершившие преступления, не являются абстрактным "человеческим контингентом", а представляют собой индивидов с действующими правами человека.

Уже и со стороны Швеции прозвучали опасения местных правозащитников относительно того, соблюдаются ли в Эстонии в достаточной мере права заключенных.

Швеция традиционно была страной с исключительно низкой численностью заключенных и очень хорошими бытовыми условиями содержания. Однако в последние годы все чаще говорят о перегруженности тюрем, поскольку еще к концу 2022 года в шведских тюрьмах находились 7297 заключенных, то есть 70 человек на 100 000 населения. К концу 2024 года общее число заключенных в Швеции составило 9748 человек, что соответствует 92 заключенным на 100 000 жителей. Число заключенных в Швеции действительно выросло, однако в относительном выражении их по-прежнему меньше, чем в Эстонии.

В тюрьмах демократических стран всегда есть требовательная аудитория, обладающая большим количеством свободного времени, которое необходимо чем-то занять. Уже сейчас значительную часть нагрузки эстонских судов и канцелярии канцлера права составляют рассмотрение жалоб заключенных, большинство из которых касаются бытовых вопросов. Некоторые из них дошли до Европейского суда по правам человека. Кроме того, из эстонских тюрем отправляется множество любовных писем потенциальным партнерам.

С высокой степенью вероятности можно прогнозировать, что жалобы и претензии заключенных будут отличаться от нынешних. Если заключенные, прибывшие из Швеции, исповедуют ислам, это, вероятно, будет касаться качества пищи и возможности совершать религиозные обряды, что для мусульман важнее, чем местные традиции. Что произойдет, если прибывший из Швеции заключенный найдет любовь среди местных женщин, и обе стороны захотят вступить в брак?

Любые уступки или послабления в этом вопросе потребуют дополнительных расходов, которые лягут на бюджет Эстонского государства.

В случае с арендой тюремных мест исчезает нынешняя логика тюремного наказания, и у нас действительно формируются как бы две параллельные системы лишения свободы: в одной по-прежнему делается акцент на реабилитации и ресоциализации, а в другой – на чем-то совершенно ином, поскольку заключение там превращается в услугу с ценником, то есть скорее формальный контроль. Не исключена и финансовая зависимость государства, потому что после окончания договора снова возникнут прежние проблемы. Очевидно, что репутация государства, зарабатывающего на заключенных, оставляет желать лучшего.

В целом мы видим, что вместе с арендой тюремных мест Эстонию как государство в любом случае ждут сложные проблемы. Мы начинаем масштабный социальный эксперимент за собственный счет, не зная его последствий, который затрагивает всю нашу систему безопасности.

С точки зрения гражданина, Министерство юстиции и цифрового развития, пытаясь исправить прежнюю ошибку, собирается сделать что-то, за что снова заплатят все государство и его население. Возможно, стоит еще раз все тщательно обдумать и совместно найти менее рискованное решение для более рационального использования зданий Тартуской тюрьмы.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

1. Saar, J., Markina, A. Jt (2003). Kuritegevus Eestis 1991-2001. Juura.
2. Leps, A., Remmel, M. Kuritegevusest Eestis. Rahva Hääl, 17.10.1994.
3. Saar, J. (1994). Kui palju peab Eestis olema vange? Rahva Hääl 05. november, 07. november.
4. Saar, J. (2022). Tahtlikud tapmised Eestis 1990-2020: kas märkamatuks jäänud edulugu) Juridica nr 6, lk 426-433.
5 kuritegevuse statistika.