В последние месяцы президенты Алар Карис и Александр Стубб подчеркивали, что неизбежно наступит время, когда Европе придется возобновить общение с Россией. Эти позиции обосновываются прежде всего географической реальностью, что Россия является нашим соседом, и соседи не могут игнорировать друг друга даже тогда, когда отношения между ними плохие. Также считается, чтобы Европа должна участвовать в возможных переговорах с Россией, а не оставаться сторонним наблюдателем действий США.

Эти аргументы на первый взгляд выглядят разумными и прагматичными, однако исторический опыт заставляет выдвинуть серьезное возражение: надежды на то, что Россия может существенно измениться и стать "обычным" партнером, неоднократно не оправдывались.

Часто проводят параллель с послевоенной Германией, которая после Второй мировой войны трансформировалась из агрессора в демократическое и ответственное европейское государство. Однако это сравнение предполагает, что развитие России следует той же модели, что и политическая история Западной Европы. Именно это предположение является проблематичным. Российское государство, независимо от его названия, идеологии или правящего режима, на протяжении веков не демонстрировало способности к устойчивым и содержательным изменениям. Имперское мышление, использование силы как продолжения политики и отрицание суверенитета соседей были скорее нормой, чем исключением.

После Первой мировой войны в России не произошло ни демократизации, ни принятия ответственности. Произошла лишь консолидация большевистской диктатуры. Через гражданскую войну, террор и репрессии империя была восстановлена в новой идеологической форме, и агрессивная внешняя политика была естественной частью системы.

Та же модель повторилась после смерти Сталина. Хотя риторика фокусировалась на десталинизации и "оттепели", репрессивный аппарат сохранился, роль спецслужб не уменьшилась, а имперское мировоззрение осталось. События в Венгрии в 1956 году, в Праге в 1968 году и в Афганистане в 1979 году убедительно показали, что сущность Советского Союза не изменилась.

Распад Советского Союза также не стал для России моральным или политическим рестартом. Переход 1990-х годов был неполным и противоречивым. Не было международного осуждения коммунистических преступлений, не была проведена люстрация, не был демонтирован аппарат безопасности. В результате старую элиту в основном не тронули, а новое государство было построено на тех же механизмах власти. Современная Россия является прямым продолжением прошлого, с той же элитой, теми же силовыми структурами и теми же методами, только в новой идеологической форме.

Поэтому ошибочно полагать, что "общение" или открытие коммуникационных каналов с Россией само по себе создает предпосылки для изменений. История скорее показывает, что диалог без жесткого давления и механизмов ответственности не приносил мира, а предоставлял России время и ресурсы для новой агрессии. Экономическое сотрудничество, политические уступки и "стратегическое терпение" не изменили Россию до 2008 года, не предотвратили аннексию Крыма в 2014 году и не остановили полномасштабную войну против Украины в 2022 году.

Президент Карис заявил, что общение может начаться после окончания войны "при условии, что Россия изменится". Однако вопрос заключается в том, какие условия могли бы реально вызвать такие изменения?

Реальное системное изменение в России потребовало бы полной смены власти, включая ликвидацию президентской власти и служб безопасности, демонтаж репрессивного аппарата, международный трибунал по расследованию военных преступлений и отказ от политики агрессии и оккупации. Без этого разговор об изменениях будет риторическим.

Кроме того, часто недооцениваются риски для самой Европы в сценарии, при котором Россия переживает глубокий внутренний кризис. Такой кризис может возникнуть не только под давлением Запада. Нельзя исключать возможности того, что в будущем России может быть предъявлен жесткий ультиматум со стороны Китая с требованием вернуть территории на Дальнем Востоке и в Сибири, находящиеся сейчас под российским контролем. Такой ход событий поставил бы Россию одновременно перед стратегическим, экономическим и территориальным экзистенциальным вызовом.

Если России одновременно будут предъявлены требования освободить оккупированные территории в Европе, привлечь к ответственности за военные преступления, а Китай будет давить территориальными претензиями, то страна неизбежно окажется на грани экономического и социального коллапса. В такой ситуации России потребуется масштабная внешняя помощь, прежде всего со стороны Европы. Это с большой вероятностью сопровождалось бы беспрецедентной волной миграции на Запад, поскольку миллионы людей захотели бы найти безопасность и финансовое благополучие в Европейском союзе. Управление этим кризисом легло бы в значительной степени на плечи Европы.

Важно понимать, что Украина, страна, напрямую защищавшая безопасность Европы и ставшая жертвой российской агрессии, не готова и не обязана ни политически, ни экономически, ни морально стабилизировать или восстанавливать Россию. Эта ответственность легла бы на Европу в момент, когда ее единство и ресурсы и так находятся под максимальной нагрузкой.

Заявление Александра Стубба о том, что "какие-то отношения с Россией должны быть", с учетом географии верно, но политически вводит в заблуждение, поскольку создает впечатление неизбежности нормализации отношений. Отношения могут существовать и в минимальной, замороженной и строго ограниченной форме – в рамках сдерживания, контроля и ограниченных контактов. Быть соседом не означает доверия, партнерства или взаимного обязательства спасать Россию, кризис в которой вызван десятилетиями агрессивной и безответственной политики, особенно когда это государство систематически не уважает суверенитет других стран.