– Почему вы в итоге все же решили принять предложение премьер-министра стать министром обороны, хотя поначалу не были в этом до конца уверены?

– Не был уверен, и, честно говоря, и сегодня эта должность не кажется мне очень приятной или радостной. Но я думаю, что кто-то должен заниматься этой работой примерно шесть месяцев. Думаю, у меня есть определенные качества, которые позволят мне с этим справиться. Возможно, перед выборами человеку вроде меня будет проще выполнять эту работу. Эти шесть месяцев определенно нужно использовать, а не позволить этому времени пройти впустую до следующих выборов.

– Что, по-вашему, вы сможете сделать за эти шесть месяцев?

– Я уже несколько раз об этом говорил, и меня немного неправильно поняли. В этом, наверное, и моя вина. Наша оценка разведки на сегодняшний день... Хотя и говорят будто бы я взял ее с потолка... Командующий Силами обороны генерал Мерило говорил, что 2027 год является критическим. Различные разведывательные ведомства Дании и Литвы говорили о сроке от одного до трех лет. Бывший командующий Силами обороны Нидерландов и председатель Военного комитета НАТО адмирал Бауэр недавно сказал, что даже во время войны в Украине Россия в течение трех лет может стать настолько сильной, что способна испытать НАТО на прочность. В течение этого времени я хотел бы посмотреть, когда может наступить этот момент, и посмотреть, к чему приведут наши подвижки к тому времени. И если они будут значительно отставать от необходимого уровня для противодействия угрозе, то посмотреть, почему они отстают и можем ли мы что-то изменить.

За шесть месяцев, возможно, не удастся изменить очень многое, но можно определить, что именно следует изменить и сколько это будет стоить. Я не думаю, что за шесть месяцев мы сильно изменим законодательство или каким-то образом начнем действовать быстрее. Однако некоторые вещи следует пересмотреть. Возможно, номером один среди них как раз была бы Балтийская линия обороны, потому что сегодня, на мой взгляд, она все-таки стоит на месте. Этот вопрос не сводится только к рытью окопов или установке бетонных позиций в земле, есть и другие действия. Я пока не решаюсь много об этом говорить, потому что не знаю, насколько далеко продвинулась работа, но мне кажется, что все стоит на месте.

Противовоздушная оборона в самом широком смысле – это не только то, какие виды вооружений мы закупаем, но и то, какова наша система наблюдения и как она будет информировать население, а также как государственные учреждения вообще будут планировать свои действия и защиту. На мой взгляд, здесь нам следует действовать быстрее, независимо от того, задействуем мы Государственную канцелярию или различные министерства. Но мне крайне необходимы политическая поддержка и коммуникация, чтобы это не выглядело как запугивание со стороны Министерства обороны, а было просто разъяснением. Так же, как медицина сегодня говорит о профилактике тяжелых заболеваний, и это ведь не запугивание.

– Вы уже упомянули эту оценку разведки и то, что есть определенное число людей, которые говорят, будто эта оценка угрозы является вашей собственной оценкой. Как же тогда будет в будущем – будем ли мы принимать решения, исходя из оценки угрозы Мартина Херема, или все-таки станем опираться на разведывательную оценку, на которую вы не оказывали влияния?

– Меня вообще очень удивляет сама постановка такого вопроса. Не в прессе, а вообще. Наша разведка – как военная разведка, так и Департамент внешней разведки – сегодня говорит, что Россия очень быстро развивается. Они точно так же говорили, что через несколько лет после окончания войны в Украине, когда бы это ни произошло, Россия может испытать нас на прочность в военном плане. Я хочу не менять оценку разведки, а изложить ее на бумаге таким образом, чтобы мы могли рассказывать об этом государственным учреждениям и всей стране. Чтобы сопоставить с этим правильную траекторию роста нашей готовности к тому моменту и посмотреть, можем ли мы подготовиться лучше.

Мне кажется, это очень хорошо проявляется сегодня и в высказываниях многих людей: мы говорим об этой угрозе, а в следующий момент заявляем, что у нас есть шесть месяцев и нам не нужно действовать достаточно быстро. Те же люди несколько лет назад говорили, что создание дивизии идет слишком быстро, учения Ussisõnad, закупка боеприпасов, тяжелого вооружения и бронетехники тоже якобы шли слишком быстро. Я осмелюсь сказать, что даже если Россия может стать настолько сильной в течение трех лет, ни в коем случае нельзя позволить этим шести месяцам пройти впустую.

Я, конечно, не собираюсь указывать разведке, что ей делать, но обращаю внимание: посмотрите на высказывания и ежегодные отчеты этих ведомств. Послушайте выступления командующего Силами обороны. Он сказал, что 2027 год является критическим. Так с чего вдруг я сейчас пришел к этому выводу? Второй момент, касающийся усиления России: я не могу понять, откуда критики взяли, что это взято с потолка. Я по сути два года занимался отслеживанием развития и усиления военной мощи России и консультировал по этому вопросу как частные компании, так и в некоторой степени Силы обороны Эстонии. На мой взгляд, здесь ничего не взято с потолка, за этим стоят конкретные цифры, и я всегда готов представить их в виде различных мощностей.

– Просили ли вы у премьер-министра какие-либо особые полномочия?

– Это тоже очень интересно. Нет, особых полномочий я не просил. Еще раз: для того чтобы я мог прийти с этой оценкой угрозы в различные учреждения и министерства, спокойно поговорить с ними об этом и дать им возможность подумать, насколько хорошо они к этому готовы, нужна исключительно политическая поддержка. Если я начну сейчас говорить о таких вещах, например, в качестве министра обороны, мне скажут, что это запугивание. Нет, это осознанные действия. Это осознанное формирование государственной политики, а не запугивание.

– При этом вы выдвинули премьер-министру какие-то условия. Чью же политику вы тогда будете проводить? Вы будете проводить политику Мартина Херема, правительство будет проводить политику Мартина Херема или вы все-таки будете проводить политику правительства? Как все-таки будет?

– Я на самом деле не понимаю этого вопроса. Проводится политика в области обороны. Я не могу требовать от государства чего-то, чего правительство не одобряет. Я не могу сказать, что с завтрашнего дня должны быть какие-то изменения в законах. Это не в моей компетенции. Я все-таки являюсь одной из частей государства: как гражданин, как генерал в резерве и, возможно, через некоторое время как министр. Чья это политика? Это политика государства, политика правительства, а затем политика в сфере обороны.

– Но вы руководите Министерством обороны как военнослужащий или как политик?

– Как министр обороны. Если вы хотите прикрепить слово "политик" к человеку, который исполняет обязанности министра обороны, который является министром обороны, то да, вы можете сказать, что как политик. Но не как командующий Силами обороны. Для этого есть генерал Мерило, и я не собираюсь вмешиваться в его работу.

– Давайте немного поговорим и о вашем конфликте интересов. Видите ли вы сами конфликт интересов в том смысле, что сейчас связаны с одним из предприятий оборонной промышленности? Как мы можем быть уверены, что, когда вы войдете в двери Министерства обороны, вы оставите эти деловые интересы за дверью?

– Здесь есть три средства, в которые, вероятно, мало кто верит. Во-первых, я прекращу все эти рабочие отношения. На сегодняшний день большинство из них уже прекращены, либо я сейчас пойду и подпишу соглашение о прекращении договора с Frankenburg. Во-вторых, есть надзор. Я очень открытый человек, я ничего не скрываю, и соответствующие учреждения могут следить, не делаю ли я чего-то неправильно. В-третьих, я и сам отдаю себе отчет в том, какие здесь есть риски. Это не моя цель. Еще раз: у меня была бы довольно комфортная жизнь, если бы не этот вызов, зачем мне придумывать еще какие-то схемы?

Повторю еще раз: моя забота заключалась в том, кто будет заниматься вопросами государственной обороны на посту министра обороны в следующие шесть месяцев. Более того, когда Äripäev спросила меня об этом примерно за два часа до того, как Ханно Певкур объявил об отставке, я сказал, что ему не следует уходить в отставку. Я никоим образом не претендовал на эту должность, скорее политик сам пришел ко мне.

– Проблемы с запасами Сил обороны на самом деле были серьезны уже тогда, когда вы были командующим Силами обороны и одним из лиц, принимавших решения. Как вы собираетесь теперь решать эти проблемы, если раньше вам с ними справиться не удалось?

– Если быть предельно точным и не обвинять других, то эти проблемы существовали до меня и останутся после меня. Можно взять отчеты Государственного контроля за периоды до меня, во время моего пребывания на посту и после меня и сравнить их – они немного отличаются. Во-вторых, Силы обороны и Министерство обороны развивались, появились некоторые дополнительные обязанности. Но появились и дополнительные возможности, и министр обороны Ханно Певкур тоже предпринял определенные шаги, над некоторыми вопросами уже ведется работа.

Как именно я буду их решать? Я сделаю все от меня зависящее. Но одно ясно: учет запасов на самом деле является не только вопросом мирного времени. Во время войны командующий Силами обороны и правительство должны знать, сколько снарядов находится на фронте в Нарве и сколько – на фронте в Выру, чтобы своевременно направлять или перераспределять дополнительные ресурсы туда, где они нужны. Поэтому нам и нужно думать о том, как сделать так, чтобы информационные системы, которые используются у нас сегодня в мирное время, работали и во время войны. Мы думаем, что во время войны все происходит как-то проще, но, я думаю, что это не так. Возможно, сегодня просто нужно изменить систему учета, но привести ее в порядок необходимо. В этом нет никаких сомнений.

– В субботу премьер-министр упомянул о привлечении внешнего партнера, чтобы восстановить доверие в сфере обороны. Вы знаете, что это означает? Есть ли у вас хоть какое-то представление о том, чем этот внешний партнер должен будет заниматься?

– Я обсуждал с ним идею того, что, возможно, нам стоит в большей степени перенять систему учета из гражданского мира. В сфере управления Министерства обороны это часто защищено государственной тайной. Из-за требований конфиденциальности все эти информационные системы дороги, громоздки и сложны в создании. Из-за этого весь рабочий процесс замедляется – не хочу сказать, что блокируется. Возможно, нам следует пересмотреть эти правила и подумать, как мы могли бы быть эффективнее. Поскольку мы сами, и я в том числе, очень сильно сосредоточены на защите информации, возможно, было бы разумно привлечь кого-то извне, из частного сектора, кто посмотрел бы на это более трезвым взглядом. Именно об этом я и говорил, и именно это и есть внешняя экспертиза. Не в том смысле, что мы возьмем кого-то, кто начнет заниматься коммуникацией.

– Но разве это не означает, что этот же поток информации каким-то образом может стать для нас угрозой?

– Этого мы все и опасаемся, этого опасаются и Силы обороны, и Министерство обороны. Но выглядит довольно абсурдно, когда мы публично закупаем 36 гаубиц, все даже знают их цену, а в следующий момент, когда они поступают на учет Сил обороны, они становятся секретными, мы больше о них не говорим и сами создаем себе проблемы. Возможно, нам следует пересмотреть такие правила, которые не имеют большого смысла. Но для этого опять же нужно взаимодействие между ведомствами и политическая воля, чтобы мы вообще могли оценить эти риски, что-то изменив, и чтобы кто-то затем взял на себя эти риски.

– Насколько масштабную чистку вы собираетесь провести в Министерстве обороны?

– Я уже говорил и раньше, что на сегодняшний день у меня нет ни одного конкретного человека, которого я хотел бы заменить. Думаю, какие-то изменения произойдут хотя бы потому, что где-то нужно будет добавить ресурсов. Но я не совсем в курсе того, какие изменения уже планировали Ханно Певкур или канцлер министерства. Сначала мне нужно все это изучить. Если кто-то думает, что я приду с метлой все выметать и преследовать кого-то, то нет, потому что у нас есть те люди, которые у нас есть. В целом чиновники Министерства обороны и военнослужащие Сил обороны – все очень квалифицированные люди.

– Кого вы возьмете с собой в министерство? Кусти Сальма или Вейко-Велло Пальма?

– Сегодня я довольно уверен, что ни Сальм, ни Пальм не придут со мной в министерство. Так что если мне теперь придется туда идти, то по сути я иду один.

– Вы делали им предложение?

– Я говорил и обсуждал с ними эти вопросы, но у меня такое ощущение, что они не пришли бы.

– Кто будет следующим канцлером?

– У меня нет этого имени. У меня в голове и в различных разговорах фигурировало несколько имен, но поскольку я с этими людьми не разговаривал, я не стану называть их имена – это было бы некрасиво.

– Зачем нужно было избавляться от Каймо Куус­ка?

– Это вам нужно спросить у премьер-министра. Он совершенно конкретно сказал, что Каймо Кууска освободили от должности независимо от того, кто был министром.

– Но ведь это было и ваше требование. Почему его все-таки нужно было освободить от должности?

– Я считаю так: если мы начнем здесь обсуждать деятельность Каймо Кууска или кого-то еще, это будет неправильно. Каймо Кууск не преступник и не негодяй, а любое дополнительное описание, помимо того, что уже произошло, выглядело бы как критика. Я думаю, что ни он, ни его близкие этого не заслуживают, поэтому я не хочу больше комментировать эту тему.

– Какие у вас планы на выборах и после выборов? Вы пойдете в политику? Собираетесь баллотироваться на выборах в Рийгикогу?

– Еще каких-то две недели назад я бы сказал, что министром обороны я никогда не буду. Теперь я стал немного умнее и не говорю "никогда". Но вы довольно скоро это увидите: списки должны быть окончательно сформированы где-то в октябре или ноябре. Тогда и увидите. Сейчас у меня такого плана нет. Иначе я бы не просил премьер-министра, чтобы условием получения должности министра обороны не было вступление в партию или участие в ее списке. Но сегодня я ничего не скажу, пусть у всех будет интересная жизнь. В октябре увидим.

– А вы вообще вели с какими-нибудь партиями такие разговоры?

– Из нынешних партий, которые, согласно опросам общественного мнения, смогли бы пройти в Рийгикогу, практически все, кроме одной, разговаривали со мной в течение последних двух лет. И все они знают мой прежний отрицательный ответ.