– Война на истощение означает, что важно не только то, сколько ущерба ты способен причинить противнику, но и то, сколько причиняемого тебе противником ущерба ты способен выдержать сам. Я слежу за тем, что происходит в России, и вижу собственными глазами, что сейчас происходит в Киеве. Сейчас мне кажется, что Россия наносит Украине гораздо больший ущерб, чем Украина России. Означает ли это, что Украина проигрывает?

– Смотрите, никто не знает, кто выиграет, а кто проиграет, что будет завтра или через год. Вы удивляетесь тому, что происходит сейчас, хотя об этом говорили год, два и даже три года назад. Просто люди не хотят это слышать, потому что приятнее, комфортнее и спокойнее слышать то, что тебе нравится, а не то, что тебе говорят. Поэтому происходящее не является чем-то неожиданным или новым. Об этом говорили – просто никто не слушал.

– Но что это означает на практике? Украина истощается быстрее России? Что из этого следует?

– Это означает, что нас ждет долгая, затяжная, масштабная война, которая требует совершенно иной формы существования страны, государства и общества – с пониманием того, что это будет тяжело и долго.

– И какая из сторон – украинская или российская – сейчас лучше готовится или уже подготовилась к этому "тяжело и долго"?

– Это нельзя сравнивать, потому что это разные страны и разные общества, которые функционируют на основе разных ценностей. Нельзя сопоставлять то, что происходит в Украине и России, как будто это одно и то же. У них одно общество, у нас – другое. То, что для нас тяжело, для них может ничего не стоить. И наоборот: то, что для нас ценно, для них может не иметь никакой ценности. Поэтому здесь нужно не сравнивать, а рассматривать каждую сторону отдельно.

– Украина уже пережила тяжелую зиму, сейчас приближается еще более тяжелая. Украинское государство и общество обрели новые навыки выживания. А что не удалось сделать?

– Я бы расширил этот вопрос, потому что война ведется в разных плоскостях. И в этом году, судя по цифрам и результатам, мы достаточно хорошо ведем противостояние на поле боя. Мы достаточно хорошо привлекаем партнеров, привлекаем их ресурсы – и не только ресурсы. И это получается лучше, чем в предыдущие годы. Я думаю, что мы достаточно неплохо развиваем вооружение и технику, собственное производство и производство в целом. Пока остановлюсь на этом.

– Но сейчас Киев и другие города подвергаются массированным воздушным атакам реактивными дронами "Герань". Не так давно нынешний советник президента Сергей Безкрестнов "Флэш" писал, что во всем мире есть порядка 5 000 ракет ПВО, и их нужно как-то получить для защиты Украины. В то же время говорится о том, что всего ПВО мира не хватит, чтобы защититься от таких атак. Так что же делать?

– Речь идет о разработке комплекса действий и мероприятий, предназначенных для создания комбинированной системы противовоздушной и противоракетной обороны. То, о чем вы спрашиваете, – это тема на несколько часов разговора, причем в очень разных сегментах. Начиная от обнаружения и подавления до оповещения, перехвата, логистики, распределения целеуказания и так далее. Это отдельный мир, о котором можно говорить часами. Он не измеряется простым ответом на вопрос, сколько у кого ракет или сколько имеется пусковых установок. Разные типы целей перехватываются разными средствами. В зависимости от этого меняется тактика их применения и приоритеты целей. Все это определяется общей стратегией ведения войны. Это сложные, многосоставные вопросы. Нельзя давать простые и примитивные ответы на сложные вопросы.

– А если бы удалось убедить Илона Маска предоставить Украине возможность использования "Старлинк" над Россией для нанесения ударов по пунктам запуска дронов и ракет – стационарным и мобильным – это решило бы проблему кардинально или это всего лишь одна из возможностей?

– Это лишь одна из возможностей, потому что не существует панацеи, которая решит все проблемы. Это была бы стратегическая возможность перехватить или продолжать перехватывать инициативу у Российской Федерации в этой войне – если бы это произошло. Это существенно повлияло бы на применение нами наших средств поражения, и на то, как им пришлось бы перестраивать боевые порядки и систему ПВО, на их потери, на жизнедеятельность их территорий, на работу ОПК и на очень многое другое. На мой взгляд, это (разрешение на использование "Старлинк" над территорией России – прим. ред.) – возможно, самое эффективное, что мы могли бы сейчас получить от партнеров. Конечно, если бы мы были к этому немного подготовлены и могли бы качественно использовать такую возможность. Но даже если бы не были готовы, а система заработала, это все равно открывает совершенно другие возможности, несопоставимо более широкие возможности. Но насколько это все вероятно, я не знаю, поскольку не имею прямого отношения к этим процессам.

– Оборонная компания Fire Point, самая известная как в Украине, так и за ее пределами, обещает поставки как дронов-перехватчиков, так и украинских баллистических ракет, однако в последнее время переносит сроки начала этих поставок. Многие украинские СМИ и комментаторы сейчас возмущены ситуацией вокруг Fire Point, которая к тому же получает значительные суммы из государственного бюджета. Я помню, что и вы были достаточно скептически настроены по отношению к Fire Point, когда мы беседовали в ноябре прошлого года. Почему сейчас вокруг Fire Point столько разговоров? И какую роль Fire Point сегодня играет в обороне страны?

– Ну, что у них получается, а что нет, должны отвечать они сами, а не я. Но это одна из крупнейших украинских частных компаний, созданных недавно. Ее оценивают, возможно, в сумму до 10 миллиардов долларов. Она, вероятно, производит наибольшее количество средств для нанесения ударов на среднюю и большую глубину в тыл противника. Причем производит за счет украинских средств и средств партнеров для Сил обороны Украины.

– Как вы считаете, Fire Point переоценен? Вы ведь знаете многих украинских производителей вооружений, вам есть, с чем сравнивать.

– У нас, наверное, около 20 разных компаний, которые выпускают подобную продукцию. Очевидно, не в таких объемах, но средства для ударов на средней и большой глубине производят многие.

– И Fire Point превосходит их? Если да, то в чем? В тактико-технических характеристиках? В соотношении цена-качество?

– Нельзя просто сказать, что что-то лучше или хуже. В какой момент времени? Каковы спецификации изделия? Для каких задач оно предназначено? Кто его применяет? Насколько хорошо эти люди обучены? Насколько они обеспечены всем необходимым? Кто планирует миссию? Эффективность – выше она или ниже – зависит от огромного количества факторов. В зависимости от того, как они меняются, даже самое лучшее оружие может работать хорошо или плохо. Это может быть одно и то же оружие, но конечный результат зависит от людей и всей экосистемы вокруг него. Поэтому нельзя просто сказать: хорошо или плохо. Это некорректно. К тому же это динамический процесс. Производитель, который год назад делал плохой дрон, сегодня может производить лучший дрон. А через полгода этот же дрон снова может стать посредственным. Потому что технологичность отрасли меняется очень быстро. И то, что работало год или два назад, сегодня может не работать. То, что раньше выглядело как суперперспективное направление вооружений, сейчас может считаться тупиковой ветвью. А через два года все снова может измениться, и мы вернемся к этому направлению. Поэтому нельзя в конкретный момент давать такую простую оценку: хорошо это или плохо.

– Обратимся к ситуации на фронте. Год назад актуальным был вопрос о ситуации вокруг Покровска и Мирнограда, но вы тогда сказали, если я правильно вас цитирую, что таких Покровсков вдоль всей линии фронта может быть шесть или семь, просто о них не говорят. Тогда же вы сказали, что нам как военным репортерам, стоит обратить внимание на Орехов и Запорожское направление...

– Это называется направлениями главного или основного удара противника. В прошлом году их действительно было около семи, и на каждом была четкая оперативная задача с определенными сроками.

– И что изменилось за прошедший год?

– Сейчас ситуация в целом сохраняется, но уже не в таком виде. Потому что ключевая цель – захват Славянско-Краматорской агломерации, включая Константиновку, Дружковку и окружающие населенные пункты. Это фактически главный административно-промышленный центр Донецкой области. Потеря этих территорий существенно повлияет на всю дальнейшую войну – на позиции России на переговорах, на позицию Украины и так далее. Поэтому сейчас битва за Донбасс идет именно там.

– Задача России в этой войне – это фактическое уничтожение украинского независимого государства в любых его границах. Может быть, мы переоцениваем значение именно Краматорско-Славянской агломерации? Что изменится с ее захватом?

– Ну, сначала пусть захватят.

– Я имею в виду, насколько это может повлиять на ситуацию в целом?

– Смотрите, чтобы ответить на этот вопрос, сначала ее нужно захватить.

– Я просто помню, что с Бахмутом было примерно так же: уже за полгода до официального признания его захвата было более-менее понятно, чем все закончится.

– Тогда война велась более линейными и классическими средствами, которые легче поддавались анализу и оценке эффективности. Поэтому тогда было проще оценивать и прогнозировать изменение линии фронта. Было понимание имеющихся ресурсов, численности противника, характера боевых действий, и поэтому можно было гораздо качественнее прогнозировать ход конкретной операции. Сейчас большая часть войны ведется совершенно иначе, с использованием других видов вооружений, которые пока гораздо хуже поддаются классическому анализу – из-за динамики их развития и, возможно, определенной технологической незрелости. Поэтому мы не можем знать, сколько времени потребуется или какой объем сил и средств нужен для достижения конкретной цели. Мы просто этого не знаем. Может быть так, что даже если вы отправите миллион человек, они все погибнут. А может быть, что вы отправите значительно меньше людей, но примените другую тактику – и они добьются результата. Это совершенно иной характер ведения войны. И вот это интересно, потому что Европа, например, этого не понимает. Она продолжает думать, что современная война, война будущего, да даже и то, что происходит сейчас в Украине, будут выглядеть так же, как война десять лет назад.

– То есть все меняется настолько быстро – средства, тактика, подходы, – что мы просто не можем это нормально проанализировать и спрогнозировать?

– Да, именно.

– А какое впечатление на вас произвела операция Треьего армейского корпуса "Вивальди"? (В ходе сентябрьской операции "Вивальди" украинским войскам удалось освободить более 100 кв. км на стыке Харьковской, Луганской и Донецкой областей – прим. ред.) Это просто удачная, хорошо спланированная операция? Или мы уже видим здесь что-то большее?

– Это не первая наступательная операция этого года и не первая успешная наступательная операция. Ее секрет – в качественном управлении войсками, хорошей подготовке людей, грамотном планировании и соблюдении информационной тишины. Предыдущие наступательные операции имели примерно те же причинно-следственные связи успеха. Возможно ли это масштабировать? Да, но для этого необходимо соблюдать все перечисленные условия. А это, очевидно, сложно, потому что далеко не все Вооруженные силы, не все корпуса – такие как Третий армейский корпус и другие подобные соединения. И не все способны действовать таким образом. Вот и всё, ничего сверхъестественного здесь нет. И это не первая такая операция. У нас были в этом году февраль и, кажется, май – два месяца, когда площадь освобождённой территории была больше площади потерянной территории. Не знаю, что будет в августе–сентябре, пока нет информации. Но где-то мы наступаем, где-то отступаем.

– В этом году снова начали говорить про перелом в войне, поэтому я с спросил о "Вивальди"...

– Нужно понимать, что пока что это тактические наступательные действия, которые не приводят к стратегическому результату. С другой стороны, совсем не проводить их тоже невозможно, потому что иначе можно отступать и отступать вплоть до Киева. Кроме того, это вопрос стратегической инициативы – возможно, на отдельных участках или направлениях. Россияне тоже вынуждены реагировать – где-то перебрасывать резерв, где-то перемещать целые соединения и иные средства. Это, в свою очередь, приводит к срыву других наступательных операций. Вот пример: в обществе неоднозначно относятся к нашей десантной операции в Крынках Херсонской области (десантная операция ВСУ на левый берег Днепра в районе с. Крынки, проходившая с октября 2023 по июли 2024 г. В итоге украинские войска понесли потери и были вынуждены оставить Крынки. – прим. ред.), но она позволила выиграть достаточно много времени, несколько месяцев, оттягивая на себя огромные российские ресурсы, чтобы мы могли подготовиться на других направлениях или отсрочить там активные боевые действия. Неизвестно, что было бы сейчас с Запорожьем, если бы тогда не было Крынок. Возможно, его бы у нас уже не было или оно стало бы прифронтовым городом, как сейчас Краматорск.

– В прошлом году в ВСУ началось формирование армейских корпусов как постоянных органов управления войсками. Они должны были прийти на смену временным органам, оперативно-тактическим группировкам и тактическим группам. Тогда вы этот процесс оценивали позитивно, хотя и говорили о недостатке офицеров высшего командного звена, которых для каждого корпуса требовалось 250-300. Сейчас корпуса сформированы и воюют. Ваша оценка?

– Мы действительно создали ряд корпусов: два в Национальной гвардии, несколько в Сухопутных войсках, один в морской пехоте, два в Десантно-штурмовых войсках. Это действительно постоянные органы военного управления, которые в определенной степени соответствуют классической структуре. К сожалению, они не полностью заменили временные формирования, такие как тактические группы и т.д. Почему? Потому что сама их архитектура изначально была ошибочной. То, что сейчас создали, эти две группировки войск (сил) – одна во главе с Билецким (бригадный генерал Адрей Билецкий, командир 3 армейского корпуса – прим. ред.), другая во главе с "Редисом" (Денис Прокопенко, позывной "Редис", командир 1 корпуса Национальной гвардии "Азов" – прим. ред.), с ядром из 3-й штурмовой бригады или 3-го корпуса и ядром из "Азова", – фактически должно было быть одним корпусом. А внутри корпуса должны были быть дивизии, далее – либо бригада, либо, что лучше, полки. И уже ниже – тактический уровень. То, что мы сделали, – странное и ошибочное формирование, которое увеличивает количество тыловых должностей, оттягивает ресурсы и размывает их. Как мы видим, больше года на это ушло, а в итоге мы все равно вернулись к той же структуре и снова создали группировки войск. Вместо того чтобы еще в 2024 году создавать на базе сильных бригад дивизии, а на следующий год объединять эти дивизии в корпуса, которые могли бы брать на себя управление большими направлениями и крупными участками территории, мы идём каким-то своим странным путем. Хотя подобные структуры существуют во многих армиях мира, в том числе в американской и российской. Не знаю, почему мы совершаем эти ошибки. Они не требуют больших материальных затрат, не зависят от денег партнеров и не требуют каких-то технологий. У меня нет ответа.

– Когда мы с вами разговаривали год назад, главкомом был Александр Сырский. Сейчас им стал Михаил Драпатый. Сменились министры обороны. Я знаю, что вы не любите давать персональные оценки людям, но что изменилось за этот год на самом верхнем уровне? Я задаю этот вопрос в том числе и потому, что сейчас говорят о дефиците оборонного бюджета в размере 27 миллиардов долларов и обвиняют в этом Михаила Фёдорова, который якобы потратил эти деньги на дальнобойные дроны, а теперь оказалось, что нечем платить солдатам.

– Это очень абстрактный вопрос. Я оцениваю эти изменения негативно. Потому что подобные изменения не ведут к улучшению общей ситуации и решению стратегических проблем, которые накапливаются год за годом.

– Я вас не понимаю. Если речь идет о специалисте, профессионале – то он же улучшит ситуацию?

– Нет. Потому что недостаточно быть специалистом, чтобы изменить общую систему принятия решений, их реализации, оценки проблем и так далее. Один человек практически ни на что не способен, каким бы хорошим специалистом он ни был.

– Этим летом мы все видели митинги в поддержку бывшего министра обороны Михаила Федорова. Скажите, что такого было сделано при Федорове, что люди так искренне вышли его поддержать?

– А почему вы считаете, что люди вышли именно поддержать его, а не выступить против непонятной коммуникации власти, отсутствия объяснений подходов к принятию решений или каких-то других многочисленных проблем? Почему вы ограничиваете круг причин, по которым люди могли выйти, одной конкретной фамилией? Потому что так проще и удобнее?

– Он делал большой акцент на дронах, на беспилотных системах как таковых. Возможно, именно это сыграло роль для многих людей. Многие, возможно, надеялись, что с таким министром обороны и мобилизация будет не нужна, все равно воевать будут беспилотники?

– Это очень поверхностная оценка. У Михаила Федорова был собственный план, который он пытался реализовать. Это был первый министр, у которого был план. Именно это качественно отличало его от предшественников и, возможно, от его последователей и всех тех, кто будет занимать эти должности в последующие годы. Он, конечно, не был идеальным. Но у него был план, он в него верил и хотел его реализовывать. Именно это привлекало к нему огромное количество людей в обществе.

– Вы видели этот план?

– Я несколько раз с ним встречался. Это был хороший, комплексный, стратегический документ, который был реалистичным и который – возможно, с многочисленными изменениями и корректировками можно было бы реализовать. Это не фантастический документ и не очередная стратегия ради самой стратегии. Но получилось так, как получилось. Сейчас этот план частично продолжает реализовываться, а частично уже потерял актуальность, потому что уже потеряна динамика. Ну что же, есть как есть.

– Вы очень высоко оценивали Сырского (бывший главком ВСУ генерал Александр Сырский – прим. ред.). Если бы у нас не было Сырского, говорили вы год назад, мы вообще не знали бы, где бы мы сейчас были…

– Это правда.

– А вы могли бы сказать то же самое в отношении нового главкома Михаила Драпатого?

– Мы не должны давать оценки людям в момент, когда они только приходят на должность. Давайте оценивать их, когда они с этой должности уходят. Еще раз: вы все упрощаете. Вы хотите, чтобы в ответ на фамилию вам сказали: это добро или зло, успех или поражение. А я объясняю, что это так не работает. Фамилия – лишь элемент системы. Одна, две или десять фамилий – это все равно элементы одной системы. Результат или его отсутствие – это результат работы системы. Есть органы власти, связанные между собой и взаимозависимые друг от друга. И от того, как работают Верховная Рада, Кабинет министров или Офис президента, зависит результат на поле боя. Не от фамилии главкома, не от командующего силами логистики или министра обороны, а от системы в целом. И оценивать нужно систему. Конечно, можно сводить все к конкретным действиям, инициативам, решениям, реформам, предложениям и так далее. Но по сути результат определяется системой.

– И как вы оцениваете работу этой системы?

– Посмотрите на Киев – вот так и нужно оценивать систему. Киев сейчас хорошо живет?

– Плохо.

– Ну, значит, так система и работает.

– Тогда классический вопрос – а кто виноват?

– Есть Верховный главнокомандующий, который в соответствии с нормативными документами отвечает за оборону, ведение боевых действий и так далее, за стратегию и видение. В своей работе он опирается на Совет национальной безопасности и обороны, Кабинет министров, министерства, главкома и так далее.

– То есть война – это коллективная ответственность, в том числе за то, что Украина оказалась не готова к такому количеству реактивных "Гераней"?

– Очень удобно все сводить к фамилии президента. Кто виноват? Президент. И народ. Народ избрал президента и парламент. Но народ обезличен, а президент – конкретная фигура. Если удобно рассуждать так, можно и так. Но фактически президент не отвечает непосредственно за то, сколько дронов сегодня сбила конкретная мобильная огневая группа под Киевом. За это отвечает множество должностных лиц – от командира этой группы до президента.

– Опять все упирается в президента!

– Если нужно все упростить, всегда можно сказать: президент. Если нужен простой, примитивный ответ – президент. Но если нужен содержательный ответ, нужно разбираться в первопричинах и понимать, почему так произошло, почему ситуация выглядит именно так, что с этим можно сделать и насколько это реалистично. Затем нужно учитывать другие проблемы и определять их приоритетность в соответствии с имеющимися ресурсами, количеством людей, временем, стратегическим замыслом ведения войны и замыслом противника. Все это превращается в сложную систему взаимосвязей. Но если упрощать – всегда виноват президент.

– Когда будет создано что-то, какие-то средства для борьбы с реактивными дронами "Герань" и такими обстрелами? Fire Point обещал некие средства противодействия к осени, теперь этот срок передвинут. Одновременно президент объявил, что уже идут испытания неких перехватчиков. Что нужно сделать, чтобы противостоять таким воздушным атакам?

– Смотрите, есть F-16. Он, в том числе, может применяться для борьбы с реактивными дронами. Этот самолет был создан в США еще в 1970-х годах. Возможно, их нужно больше – но это уже другой вопрос. Вы спросили, что нужно создать? F-16 уже существует. Могут быть и другие самолеты. Но самолеты ведь не сбивают цели крыльями – они используют для этого вооружение. Значит, нужно вооружение: ракеты, пушки, боеприпасы. Тут уже вопрос к производителям этого вооружения, к его наличию, к странам-партнерам, которые могут его продать, предоставить средства на его производство или произвести его сами. И вопрос также в том, соответствуют ли имеющиеся количества средств противодействия тому числу средств нападения, которые применяются против нас.

– То есть F-16 решит проблему при наличии должного вооружения?

Это лишь один из сегментов. Мы можем говорить о других авиационных платформах, зенитных ракетных комплексах, зенитных артиллерийских комплексах и других средствах, которые можно использовать для этой задачи. Все это – лишь элементы общей глубоко эшелонированной системы противовоздушной обороны.

– Что происходит с мобилизацией? В прошлом году вы говорили, что мобилизация проходит неэффективно, что, возможно, имеет смысл мобилизовывать меньше людей, но повысить качество мобилизованных. Бывший министр обороны Михаил Федоров уже после ухода с поста рассказывал о своих планах в этой сфере. Одновременно много говорится о возможности новой волны мобилизации в России. Что изменилось в вопросе мобилизации в Украине за последний год? И сколько, по вашим оценкам, пришлось бы мобилизовать России, чтобы существенно изменить ситуацию на фронте?

– Ответом на ваш первый вопрос – что изменилось в вопросе мобилизации – будет, наверное, "ничего". А вот сколько людей понадобится России, зависит от того, какую стратегию ведения войны она планирует реализовывать в будущем. Если речь идет о мобилизации для восполнения потерь, это одно количество. Если они хотят развернуть новые соединения для возможной войны в Европе – это другое количество. Если речь идёт об открытии новых активных фронтов на севере или юге — это тоже другое количество. Все зависит от стратегии и от того, что вы планируете делать дальше. Под какую задачу и сколько людей вам нужно?

– В сентябре президент Зеленский объявил, что дефицит только оборонного бюджета составляет 27 миллиардов долларов, и возник он во время пребывания на посту министра обороны Михаила Федорова, который все деньги потратил на далекобойные удары. Это просто свидетельствует о том, насколько непредсказуема война и связанные с нею траты?

– Причина – плохое управление финансовыми потоками в стране. Чтобы что-то купить, нужно где-то что-то заработать, получить или от чего-то отказаться, то есть что-то не купить. Предыдущая команда министерства обороны понимала: чтобы что-то купить, от каких-то других расходов нужно отказаться. Нужно было оптимизировать внутренние средства так, чтобы к концу года выйти в условный ноль. К сожалению, так не получилось. Вышло так, что мы что-то купили, но при этом не отказались от каких-то других закупок. Где-то планировали сэкономить, но не сэкономили. Кроме того, получение средств от партнёров зависит от огромного количества других действий – где-то на уровне Кабинета министров, где-то на уровне парламента. Они не всегда реализуются вовремя, а иногда не реализуются вообще. Это замедляет процесс и приводит к тому, что расходы на оборону растут каждый год, а эффективность на войне пропорционально не растет. Сейчас мы находимся в этой точке.

– Получается как в "Алисе в Зазеркалье": чтобы оставаться на месте, нужно бежать со всех ног, а чтобы куда-то попасть, нужно бежать в два раза быстрее. То есть мы вкладываем деньги в войну, а линия фронта почти не меняется?

– Вы с этого начали наш разговор – россияне повышают интенсивность войны и ее цену. Соответственно, война становится дороже. И если у вас – то есть у нас – нет такого же пространства для маневра средствами, как у них, мы должны очень взвешенно подходить к расходам. К сожалению, Украина этого не делает. В целом мы плохо распоряжаемся ресурсами – любыми.

– В Европе многие политики и предствители разведсообщества говорят о высокой вероятности не только усиления Россией гибридной войны в виде "неизвестных" залетевших дронов или диверсий, но и о подготовке Россией к вооруженному конфликту с НАТО, к нападению на одну или несколько стран-членов альянса. Это реально, на ваш взгляд?

– Я думаю, что да. Если бы Россия знала, насколько тяжело ей будет воевать в Украине в 2022 году, возможно, она пошла бы на страны Балтии, Польшу, возможно, на скандинавские страны, но точно не на нас. Но мы не знаем будущего. На сегодняшний день Россия, ее армия обладает значительным качественным преимуществом над объединенными армиями стран НАТО. У нее есть реальный боевой опыт, она умеет вести войну, и для нее человеческая жизнь имеет значительно меньшую ценность, чем в странах НАТО. Поэтому она может спокойно потерять 10 000 или 100 000 человек ради захвата какой-либо страны или территории, и для нее это ничто, приемлемая цена. Не уверен, что многие европейские страны готовы на такие же шаги – пожертвовать 100 000 людей ради своей независимости. Поэтому, если Европа не будет более активно включаться в нашу войну, она получит войну у себя дома. И тогда Европа будет вынуждена либо капитулировать, либо платить уже своей кровью.