Маркусу 14 лет. Его успеваемость в школе начинает падать, количество пропусков увеличивается, социальный работник делает все, что в его силах. Семейный врач осматривает его по поводу его повторяющихся головных болей и проблем со сном, который, в свою очередь, делает все, что в его силах. Соседи несколько раз в течение месяца вызывают полицию из-за криков и грохота в квартире.

Патруль регистрирует инцидент и, при необходимости, передает информацию в службу защиты детей. Сотрудник службы защиты детей связывается с семьей. Мать уверяет, что ничего страшного нет, просто сейчас трудный период.

Все корректно выполнили свою часть работы. И всё же, несколько месяцев спустя, история доходит до торгового центра, где Маркус и его друзья избивают другого молодого человека. Кто-то снял это на видео, ролик распространяется в социальных сетях, у жертвы реальные травмы. Теперь система внезапно становится очень эффективной. Собираются доказательства, ведутся судебные разбирательства, вмешивается служба защиты детей, школа, при необходимости, уведомляет прокуратуру и суд.

Все эти фрагменты информации, которые раньше находились в разных местах, вдруг начинают складываться в единое целое, только теперь неизбежно появляется и жертва.

В недавней статье, опубликованной на портале ERR, исследователи из Тартуского университета Анна Маркина и Мари-Лийс Мяги написали о насилии среди молодежи и о проблеме, которую патрульный полицейский видит под несколько иным углом. Школа занимается тем, что происходит в школе, семейный врач – здоровьем, служба защиты детей – семьей, полиция – нарушением закона. Каждый видит свою часть и фрагмент работы. Целостность обычно вырисовывается только тогда, когда что-то уже произошло.

С этого момента мы обычно обсуждаем наказание. Не слишком ли мы снисходительны к молодежи? Следует ли снизить возраст ответственности? Эти вопросы не являются неправильными, но они странны с точки зрения времени, потому что мы задаем их после того, как самая дешевая и гуманная возможность вмешательства уже упущена.

Вице-канцлер министерства юстиции по криминальной политике Мари-Лийс Сёэт написала, что для снижения уровня преступности одних лишь более суровых наказаний недостаточно, и что предотвращение вербовки и радикализации преступников должно начинаться еще до совершения первого преступления.

Работа полиции неслучайно ориентирована на отдельные события. Центр тревоги принимает звонок, прибывает патруль, оценивает угрозу, пресекает нарушение, собирает первоначальную информацию. Затем мы переходим к следующему вызову. Для системы это эпизод, для ребенка – точка в его или ее жизненной истории, и эти две перспективы никогда автоматически не пересекаются.

Большинство молодых людей, совершивших одно правонарушение, не остаются постоянными клиентами полиции. Глупости случаются в подростковом возрасте, и было бы неправильно начинать искать будущего преступника после каждой драки.

Маркина и Мяги справедливо отмечают, что значительная часть насилия совершается относительно небольшим числом молодых людей, но как выявить тех, у кого из отдельных эпизодов начинает вырисовываться определенная закономерность?

Прогулы в школе, домашнее насилие, неоднократные обращения в полицию, употребление наркотических веществ, агрессивная группа друзей. Ни один из этих признаков сам по себе не говорит ничего определенного о будущем ребенка, но вместе они предоставляют информацию, отличную от одной драки. Эти признаки обычно обнаруживаются в разных учреждениях, у которых нет общей картины.

Если ребенок уже знаком, должны зазвучать тревожные сигналы

В работе полиции фраза "этот ребенок нам уже известен" иногда звучит почти мимоходом. Это должно вызывать большее беспокойство, чем обычно. Повторные обращения в полицию не обязательно означают, что человек – будущий серьезный преступник, но это означает, что надежда на то, что проблема решится сама собой, становится все менее и менее оправданной.

Чаще всего ситуация еще более странная, потому что ребенок известен всем. Школа в курсе, в службу защиты детей обратились, семейный врач оказал помощь, полиция побывала. И всё же никто не знает всей истории этого подростка.

Ребенок – это не проблема образования в понедельник и проблема здоровья во вторник, у него есть жизнь, которую государство административно разрезало на части. Ещё один призыв к более тесному сотрудничеству ничего не изменит. Эффективное сотрудничество означает, что кто-то видит всю картину целиком, кто-то отвечает за дальнейшие действия, и кто-то проверяет через три месяца, действительно ли что-то изменилось в жизни ребенка.

Логика может быть прямо противоположной тому, что применяется в настоящее время. Обычно информационные барьеры остаются, но когда признаки повышенного риска для одного и того же ребенка одновременно проявляются в нескольких независимых системах, должно быть инициировано четко регламентированное ведение дела, не автоматически, независимо от чьего-либо решения, но с четким мандатом и ответственностью.

Это не означает, что патрульный полицейский может читать историю болезни ребенка или учитель может читать материалы полицейского протокола. Это означает, что кто-то имеет законное право собрать все части головоломки воедино, оценить их взаимодействие и решить, необходимо ли вмешательство. Доступ должен быть основан на ролях, с регистрацией и должен контролироваться.

Патруль полиции видит ситуацию до того, как все будет приведено в порядок

Нельзя ожидать от полиции решения социальных причин насилия среди молодежи. Патрульный полицейский не психолог и не терапевт. Но у нас есть одно преимущество: мы прибываем на место раньше всех, как первые реагирующие. В 2 часа ночи мы видим дом таким, какой он есть на самом деле. Мы видим пьяного родителя, испуганного ребенка, члена семьи, который говорит, что иногда так бывает в их семье.

Мы часто оказываемся в квартире, где никто не считает употребление алкоголя чем-то из ряда вон выходящим, а ребенок вырос в этой среде с привычкой думать, что так и должно быть. Мы видим, сохранил ли родитель вообще какое-либо влияние на ребенка, или же роли давно поменялись.

Иногда мы видим в одном вызове больше контекста, чем специалист на нескольких совещаниях в офисе, потому что смотрим через другое окно. Использование этого окна означает, что первый прибывший на место происшествия является одним из датчиков в системе предотвращения, он замечает сигнал и передает его дальше. Но если тот же сигнал тревоги поступает в третий, четвертый, пятый раз, и система каждый раз реагирует только новым сообщением, проблема уже не в первом прибывшем на место происшествии.

Ответственность и помощь – не противоположности

Маркина и Мяги пишут о видеороликах, изображающих насилие, и они претерпели изменения, которые одни только статистические данные не показывают.

Камера смартфона часто становится частью самого события. Если пять друзей наблюдают за дракой, то аудиторией являются пять человек. Если это снимается на видео, аудиторией может быть целая школа, город или вся Эстония. Камера добавляет социальную ценность насилию, возможность продемонстрировать статус, собрать реакции, продлить унижение жертвы.

Раньше избиение заканчивалось последним ударом, но теперь оно может начаться снова каждый раз, когда видео попадает в новый групповой чат, и большая часть бремени ложится на жертву, которая начинает писать на платформы и просить удалить видео. Это было бы похоже на то, как если бы полиция, пресекая насилие в квартире, перед уходом выдала жертве чистящие средства. Если распространение в цифровом формате является частью ущерба, то его ограничение должно быть более четкой частью мер реагирования государства, а не дополнительной задачей для жертвы.

Когда 16-летний подросток избивает другого молодого человек до такой степени, что того доставляют в больницу, мы имеем дело с жертвой, чьи права должны быть защищены. Его травма не становится менее серьезной от того, что у преступника было трудное детство. В то же время, человек, совершивший это деяние, не становится взрослым просто потому, что его поступок был жестоким; он мог сам годами сталкиваться с насилием и быть ребенком, нуждающимся в помощи, задолго до того, как стал подозреваемым для полиции.

После серьезного инцидента насилия государство становится невероятно активным. Процедуры, эксперты, оценка рисков, при необходимости закрытое учреждение – все это стоит больших денег и времени, но больше всего страдает жертва.

Почему мы готовы тратить так много после того, как ущерб уже нанесен, но требуем почти математических доказательств необходимости вмешательства до того, как ущерб нанесен? Не все сложные события можно предотвратить. Даже самая лучшая система иногда совершает ошибки, но это не означает, что мы должны мириться с тем, что вся картина становится видна только после того, как полиция забирает ребенка в наручниках.

Нам может и не понадобиться новая программа или кампания, чтобы помочь ребенку до того, как произойдет серьезное насилие. Мы могли бы начать с самого простого: сделать видимым нужному человеку, в нужное время и по определенной причине то, что уже известно государству.

Один из государственных компьютеров хранит информацию о том, что ребенок не посещает школу. Другой – информацию о насилии в доме. Третий – информацию о неоднократных визитах полиции. Все данные надежно защищены до тех пор, пока однажды вечером в Центр тревоги не поступит новый звонок, и патруль на месте обнаружит то, что государство уже знало. Так что иногда мы замечаем, но каждый в отдельности.

Комментарий отражает личное мнение автора и не представляет официальную позицию Департамента полиции и погранохраны.