Цирк приехал в Эстонию примерно 35 лет назад. Вместе с бананом, видеомагнитофоном, финским полиэтиленовым пакетом и пригнанным из Германии "Опелем". Свободный мир не пришел к нам через большую парадную дверь. Он просочился через финское телевидение, пересек границу в багажнике приехавшего на автомобиле зарубежного эстонца и однажды утром уселся на рынке на табуретке.

Советская экономика была очень точно спланирована, поэтому никто не знал, что будет продаваться в магазине утром. Если где-то появлялись бананы, весть об этом распространялась быстрее, чем сейчас в интернете. Очередь возникала еще до того, как люди узнавали, за чем именно они стоят. Но стояли. Раз уж что-то давали, надо было брать, а потом уже дома смотрели, что им дали и что с этим делать.

В советское время банан был скорее легендой, чем фруктом. Кто-то видел его в Москве, кто-то – по финскому телевидению, а кто-то знал человека, у шурина которого на работе был коллега, который ел банан.

А потом мы стали свободными.

Свобода не сделала нас сразу богатыми. Сначала она сделала нас потребителями. Появились первые киоски с гамбургерами вместе с первыми гамбургерами. Готовили их так: сначала булку разрезали пополам, а затем еще поперек на четвертинки. Из горячей воды вилкой доставали кусок вареной колбасы толщиной три-четыре сантиметра, клали его вместе с тертой свежей капустой между двумя четвертинками булки, поливали смесью сметаны и кетчупа, и какое-то количество рублей меняло владельца. Самого гамбургера как такового еще толком не существовало, но потребитель уже родился.

В магазинах вдруг появились бананы, жвачка, Coca-Cola, иностранные сигареты и шоколад, названия которого мы научились произносить только после третьей покупки. Товаров было столько, что их уже было не спрятать под прилавком.

Раньше у человека были деньги, но нечего было купить. Теперь купить можно было все, но не было денег. По крайней мере, прогресс был виден невооруженным глазом.

На улицах появились полиэтиленовые пакеты. Не обычные полиэтиленовые пакеты, а иностранные. Marlboro, Stockmann, Anttila. Такой пакет не выбрасывали. С ним ходили на работу, на свадьбу, а при возможности, и на похороны. Если надпись была на иностранном языке, пакет практически считался дипломатическим багажом.

Появились джинсы, кроссовки, спортивные костюмы и кожаные куртки. На некоторых спортивных костюмах было написано название фирмы, которое их обладатель не умел произносить, но это не мешало ему быть представителем этой фирмы во всем районе.

Потом приехали зарубежные эстонцы. Они приезжали с благими намерениями, на приличных автомобилях и с поучительным взглядом. Они объясняли нам, как работает демократия, как надо вести бизнес и почему человек должен регулярно мыться.

Мы, конечно, и раньше мылись. Просто еще не западными методаи и не под международным надзором.

Зарубежные эстонцы присылали нам мыло, зубную пасту, бывшую в употреблении одежду и, наряду со всем остальным необходимым для жизни, Snickers с истекшим сроком годности. Мы его, разумеется, съедали, ведь это был зарубежный Snickers. Если на упаковке была надпись на английском, то срок годности воспринимался скорее как рекомендация.

Затем до Эстонии добрался спирт "Рояль". В некоторых барах больше ничего и не было.

Тогда в барах замерзал даже водопровод. Выпивали рюмку "Рояля", выходили на улицу и закусывали снегом. Сегодня это назвали бы баром впечатлений с нордической концепцией.

Но эстонец не хотел оставаться только получателем помощи. Эстонец хотел стать предпринимателем. Появились первые кооперативы. В какой-то момент вся родня начала пересматривать свое имущество. У бабушки была вафельница. У тети Маали была вафельница. У бывшей жены соседа дяди тоже была вафельница.

Взяв в пользование пять вафельниц, можно было открывать фирму. Пекли так, что весь жилой район из-за перегрузки оставался без света. Но это уже не было отключением электричества. Это был экономический рост. Потом брали под мышку табуретку, выходили в снегопад на улицу и начинали продавать вафли. Не было торгового помещения, лицензии, платежного терминала или согласования с органами здравоохранения. Были табуретка, снегопад и вера в свободную рыночную экономику. Кто-то разбогател. Кто-то заработал воспаление легких. Оба получили ценный предпринимательский опыт.

В городах появились будки. В будках продавали все: сигареты, водку, шоколад, батарейки, спортивные штаны и иногда что-то, назначение чего не знал даже продавец. Люди ездили в Польшу за товаром. Один человек одновременно был президентом фирмы, директором отдела закупок, менеджером отдела продаж, водителем и кладовщиком. Склад обычно находился на заднем сиденье автомобиля.

У всех были визитки. На визитке было написано "генеральный директор", хотя в фирме работал только сам директор. Но "генеральный директор" звучало лучше. Особенно если имущество предприятия состояло из табуретки, двух вафельниц и полиэтиленового пакета с надписью Thank you.

На дорогах появились иномарки. Пригнанный из Германии "Опель" не был подержанным автомобилем. Это была западная машина. Ей могло быть 20 лет, она могла пережить три аварии и два пожара, но ее привезли из свободного мира. У некоторых автомобилей была настолько длинная история, что даже сама машина уже не помнила всех своих владельцев.

Mercedes и BMW стали символами богатства сомнительного происхождения. Сначала богатства без сомнительного происхождения и не было. А если было, то это было особенно подозрительно. Свободный мир посылал нам одежду, шоколад и подержанные автомобили. А мы в ответ посылали свободному миру металл.

В какой-то момент половина Эстонии занялась металлом. Вторая половина пыталась понять, куда делся их забор. Металл был чудесным товаром нового времени. Его находили на заводах, складах, линиях электропередачи, вдоль железных дорог и иногда даже там, где его специально к чему-то прикрутили. Главным источником был неистощимый восточный сосед.

Находившиеся в Эстонии российские военные продавали за водку практически все. Мой друг детства Тойво купил у служивших на военном аэродроме в Тарту мужчин три ракеты класса "воздух – воздух" и хранил их в гараже. Тойво считал, что у него есть товар. Эстонские правоохранительные органы считали, что у Тойво есть три ракеты класса "воздух – воздух". Оба были правы, но государство уже было сильнее, чем Тойво.

Когда ракеты забрали, Тойво очень расстроился. Так завершилась деятельность одного перспективного эстонского гаражного предприятия еще до того, как наша оборонная промышленность успела как следует развиться.

В домах появились видеомагнитофоны, а на улицах – видеопрокаты. Один и тот же самый известный в мире незнакомец переводил на видеокассетах всех персонажей: мужчин, женщин, детей и при необходимости даже собак.

Появились спутниковое телевидение, MTV и диско-группы. Диско-группа обычно состояла из двух мужчин и одного синтезатора. Один мужчина пел. Второй в нужный момент нажимал кнопку. Оба были одеты в такие блестящие пиджаки, что отдельное световое шоу ансамблю не требовалось.

И посреди всего этого красочного мира нам пришлось начать строить государство. Появилась эстонская крона. Большинство потратило последние деньги на алкоголь и первые свои деньги тоже на алкоголь, потому что надвигался Иванов день. Деньги наконец-то по-настоящему стали нашими – до тех пор, пока снова не стали деньгами тех, чьими они всегда и были. Вскоре нашими стали также банки, кредиты и банкротства. Банки появлялись как грибы после дождя. Правда, срок жизни некоторых тоже был как у грибов.

Началась приватизация. Заводы, дома и магазины обрели владельцев. Иногда выяснялось, что лучше всего к новому времени подготовились те, кто в старое время стоял ближе всего. Позже многие бывшие коммунисты рассказывали, как они все это время подрывали советскую власть изнутри. У некоторых в результате подрывной деятельности образовался настолько глубокий подвал, что туда помещалось все имущество завода. А когда старая система наконец рухнула, они совершенно случайно оказались ближе всего к кассе.

Но это время было смешным не для всех. Одни получили свой первый паспорт. Другие получили первое уведомление о сокращении. Одни обнаружили, что для них открыт весь мир. Другие обнаружили, что профессия, которой они посвятили всю жизнь, больше никому не нужна.

Пропали рабочие места, сбережения и прежнее чувство безопасности. Кто-то нашел в свободе возможность. Кто-то потерял почву под ногами. Кто-то быстро научился плавать. Кто-то пошел ко дну, и никто этого не заметил. А финансы шли правильным курсом и по правильному пути. Об этом свидетельствовало открытие биржи. До первого биржевого краха прошло много времени – целый год.

Мы хотели свободы выбора и получили ее. Мы получили возможность выбирать партию, профессию, место жительства, автомобиль, банк, йогурт и даже то, в каком банке взять кредит на покупку этого автомобиля. Мы получили право добиться успеха. И вместе с ним получили право потерпеть неудачу.

Раньше всегда был кто-то, кого можно было обвинить в своих бедах. Москву, партию, плановый комитет или человека, который прятал дефицитную колбасу под прилавком. В свободной стране в какой-то момент пришлось признать, что некоторые наши решения были нашими собственными решениями. Конечно, мы не полностью отказались от привычки обвинять других. Некоторые национальные традиции пережили и оккупацию, и денежную реформу, и рыночную экономику.

Но где-то в глубине мы знаем, что свобода – это не только право выбирать. Сейчас, здесь, вместе с молодыми украинцами, мы особенно ясно понимаем, что свобода – это не товар, который однажды пересекает границу и навсегда остается на полке. Свобода не обещала, что мы всегда будем делать правильный выбор. Она дала нам нечто гораздо более сложное – право выбирать самим и обязанность отвечать за свой выбор.

Мы вернули свое государство. Но государство не построено окончательно. Как и свобода, да и мы сами. Потому что время пробуждения – это не один день в истории. Это время, когда человек понимает, что никто другой не проживет его жизнь и не будет хранить его государство. Свобода пришла, но время пробуждения не должно заканчиваться.