Недавнее решение парламента Латвии – правда, на данный момент приостановленное на год – выйти из Конвенции Совета Европы о предотвращении и борьбе с насилием в отношении женщин и домашним насилием, более известной как Стамбульская конвенция, вызвало бурные обсуждения и в Эстонии.

Политики, критикующие решение латвийского парламента, пытались продемонстрировать свою идеологическую "правоверность" – начиная от премьер-министра, который своей публичной критикой однозначно вмешался во внутренние дела Латвии, и заканчивая 57 депутатами Рийгикогу, подписавшими совместное заявление.

Министр здоровья Кармен Йоллер назвала попытки выйти из конвенции "позорными". Соревнуясь в лозунгах, одни провозглашали Стамбульскую конвенцию мерилом принадлежности к западной культурной традиции (Кристо Энн Вага), другие – выражением человечности и послевоенной солидарности (Хендрик Йоханнес Террас).

В то же время из парламентских фракций EKRE, Isamaa и Центристской партии, считающих себя консервативными, подписать совместное заявление депутатов посчитали возможным только Рийна Солман (Isamaa), Анастасия Коваленко-Кылварт и Андрей Коробейник (Центристская партия). Однако это вовсе не означает, что остальные члены парламента безразличны к благополучию женщин. Суть вопроса совсем в другом.

На самом деле Стамбульская конвенция является явно идеологическим документом. Под риторикой борьбы с насилием в отношении женщин скрываются радикальные положения гендерной идеологии, абсолютно неприемлемые для консерваторов, и конвенция служит инструментом их навязывания. Приведу несколько примеров.

Статья 3 конвенции определяет пол не как биологическую категорию, а как совокупность социально сконструированных ролей, поведения и характеристик. Это означает, что государства, присоединившиеся к конвенции, должны признать понятие социального пола, которое является ключевым постулатом радикальной гендерной идеологии и идеологии трансгендерности.

Многое в гендерной идеологии основано именно на этом предположении: пол не определяется биологически и не является неизменным, а социально сконструирован и может быть изменен как характеристика личности. Другими словами, женщиной не только рождаются, но ею может стать любой мужчина.

В том же духе статья 4 обязывает государства запрещать дискриминацию, в том числе по признаку социального пола. Это означает, что государство не может отказать мужчине в обращении с ним как с женщиной, если он определяет себя как женщину. Опыт нескольких стран показывает, что такой подход может привести к снижению безопасности женщин, например, если мужчина, определяющий себя женщиной, но биологически являющийся мужчиной, требует размещения в женской тюрьме, или если мужчина, определяющий себя женщиной, требует возможности участвовать в женских соревнованиях по боксу.

Статья 6 обязывает государства проводить "гендерно-чувствительную политику", что в свете предыдущих определений означает идеологическую переосмысленность половых характеристик и ролей.

Статьи 8 и 9 требуют выделения финансовых средств на продвижение этих идей не только государственными и правительственными учреждениями, но и неправительственными организациями и структурами гражданского общества (включая различные НКО и фонды, продвигающие гендерную идеологию).

Статья 12 обязывает государства продвигать изменения в социально и культурно обусловленных моделях поведения мужчин и женщин, с целью искоренения привычек, традиций и практик, основанных на стереотипных гендерных ролях. К числу так называемых стереотипных ролей, безусловно, относится представление о том, что от женщин ожидается выполнение материнской роли, а от мужчин – отцовской. Следует ли действительно искоренять эти представления, объявляя соответствующие общественные ожидания недопустимыми?

При этом статья 14 предусматривает устранение стереотипных гендерных ролей через образование на всех уровнях – от детских садов до университетов, включая учебные программы, программы дополнительного образования, а также спортивные, культурные и медиапроекты.

Нет ни малейшего сомнения, что такие широкие обязательства по преобразованию общественных установок, особенно способом, который нормализует гендерные и трансгендерные идеологические позиции, придают конвенции явно идеологический характер, неприемлемый для консерваторов. Таким образом, Стамбульская конвенция действует как троянский конь: риторика о борьбе с насилием в отношении женщин скрывает радикальную идеологическую амбицию преобразовать общества гораздо шире, чем просто в интересах обеспечения благополучия женщин – ставится под вопрос и само понимание того, кто вообще является женщиной.

Важно понимать, что Стамбульская конвенция на самом деле не обеспечивает непосредственную защиту ни одной женщины. Она не является непосредственно применяемым правовым актом, а представляет собой декларативный документ, обязывающий государства приводить свои законы в соответствие с провозглашенными принципами. Ничто не мешает Эстонии адаптировать свои законы и практику правоохранительных и судебных органов так, чтобы эффективно защищать женщин и без участия конвенции. Во многом соответствующие законы уже действуют и останутся в силе даже при отсутствии Стамбульской конвенции.

Таким образом, вместо того чтобы концентрироваться на идеологических лозунгах и политических нападках, следует оценить, насколько эффективны наши законы и практика их применения, и требуется ли их пересмотр в отдельных вопросах.

Например, стоит задуматься, допустимо ли назначать условные сроки за преступления против женщин, и достаточно ли четко определены условия, при которых это считается допустимым. Именно такая практика позволила виновнику недавнего смертельного ДТП в Ныо ранее ударить ножом свою сожительницу, несмотря на то, что летом он уже нападал на женщину с ножом, и это не привело к реальному лишению свободы.

Вероятно, все политики выступают против насилия в отношении женщин, и все партии, без сомнения, разделяют эту позицию. Однако, чтобы действительно сосредоточиться на общих и бесспорных целях, нельзя связывать эту тему со скрытыми идеологическими задачами, как это делает Стамбульская конвенция. Также нельзя превращать борьбу с насилием в отношении женщин в политическую позу или инструмент для критики оппонентов. Если цель действительно заключается в защите женщин, то к этому следует подходить искренне и прямолинейно.

И в завершение еще одно наблюдение. При всем вышесказанном нельзя забывать, что на самом деле самая масштабная государственная дискриминация в Эстонии по-прежнему направлена не на женщин, а на мужчин. Именно мужчины обязаны участвовать в обороне страны под угрозой наказания и, по требованию, отдавать за нее свою жизнь. Для женщин подобных обязательств не существует.

Если же общественное ожидание того, что женщины могут выполнять материнскую роль, рассматривается как стереотип, подлежащий искоренению, то логично возникает вопрос: как тогда приравнять их к мужчинам в рамках государственных обязанностей? Это предоставляет немало пищи для размышлений и расширяет поле для тематических дискуссий.