Государственный суд 2 января оставил в силе оправдательный приговор по уголовному делу в отношении бывших высокопоставленных чиновников полиции Ээрика Хелдны, Эльмара Вахера и Айвара Алавере, которое касалось назначения Хелдне полицейской пенсии. 5 января министр юстиции Лийза Пакоста извинилась перед ними от имени Эстонского государства, а Государственная прокуратура публично признала, что ее трактовка была ошибочной.

Третье звено правоохранительной цепочки – Департамент полиции безопасности (КаПо) – в публичной коммуникации до той же точки не дошел. Гендиректор КаПо Марго Паллосон в длинном интервью журналисту Delfi Вилье Кийслер подчеркнул, что инициирование производства было "крайне сложной дилеммой", и задался вопросом, "за что вообще КаПо должно извиняться". При этом он охарактеризовал необоснованно обвиненных лиц как "очень искусных в демагогии".

Органы разведки и безопасности неизбежно действуют в условиях информационной асимметрии: общественность видит меньше, знает меньше и потому вынуждена больше доверять. Немецкий социолог Георг Зиммель уже более ста лет назад описал в своей статье "Социология секретности и тайных обществ", что засекречивание информации ведет не просто к "информационному дефициту" у общественности, а к иным социальным отношениям; это создает иерархии, "внутренний круг" и "внешний круг" и усиливает ауру власти именно за счет удерживания знаний.

Засекречивание информации защищает не только важные для обороны государства системы или разведывательные операции, но и создает информационный дефицит, который, как любой дефицит, в свою очередь вызывает у общественности голодные проекции. На органы безопасности проецируются как страхи, так и желания – героизма, мастерства и увлекательности. Одним из самых известных воплощений такой проекции является гиперболизированный образ Джеймса Бонда.

"Мифы – это деполитизированное слово", писал теоретик культуры Ролан Барт, указывая, что современные мифы помогают нам снимать идеологическое напряжение. Укоренившийся в массовой культуре миф о "крутом шпионе" Джеймсе Бонде помог западной общественности принять исключение, согласно которому некоторые институты публичного сектора должны действовать за пределами обычной прозрачности и что такая жертва необходима для безопасности государства.

В результате формируется устойчивый нарративный шаблон: чиновник органов безопасности как страж общины, действующий в тени, чтобы обычные граждане могли со спокойным сердцем оставаться обычными гражданами. Разведывательные службы становятся гламурными отчасти благодаря этому видению в теневых зонах, то есть "способности ночного видения". Их изображают как пророков, которые первыми "видят" скрытые угрозы и потому обладают и "лицензией на убийство", а иногда и лицензией на ложь (но только в те моменты, когда раскрытие правды было бы особенно опасным).

В своей статье 1906 года упомянутый социолог Зиммель фокусируется на социальном весе лжи: ложь обладающего тайной представителя власти – это не просто фактическая ошибка, а сознательное искажение властных отношений, воздействие которого тем сильнее, чем сложнее отношения доверия между властью и жителем и чем больше они основаны на кредите доверия. Отношение к органам безопасности во многом формируется на основе предположений, доверия и опосредованного знания.

В демократических обществах и правовом государстве предполагается, что, даже действуя в теневой зоне, соблюдаются законы и что никто не получает по сравнению с другими особого обращения, которое можно было бы трактовать как злоупотребление властью в узковедомственных интересах.

То есть, если органам безопасности предоставлены определенные особые полномочия, то в условиях демократии они должны обеспечивать и достаточный "рентгеновский взгляд". Уровень надзора за разведывательными службами всегда является предметом спора, и именно поэтому в этом споре велика роль общественного доверия и того, как глава органа безопасности общается с общественностью во время кризисов.

Признание ошибок – один из немногих публичных инструментов, с помощью которых орган безопасности может восстановить доверие, если институт ошибся или если его деятельность причинила необоснованный ущерб. Извинение не означает, что "в случае подозрений нельзя расследовать". Оно может также означать признание факта нанесения ущерба жизни и репутации людей в процессе, завершившемся оправданием в трех судебных инстанциях.

Если учреждение говорит с общественностью в духе "мы никогда не ошибаемся" и утверждает, что критики в основном занимаются демагогией, то начинает рушиться легитимность того самого образа "крутого шпиона", на который, как кажется, КаПо в последние годы делало ставку в своей коммуникации. Исключительная власть не должна сопровождаться исключительной моралью и тотальной непрозрачностью. В условиях демократии нарратив "крутого шпиона" может успешно работать лишь до тех пор, пока сохраняется доверие.

Нынешний пробел в доверии к КаПо усугубляется тем, что в публичном пространстве был убедительно поднят вопрос двойных стандартов. Согласно сюжету выходящей на ETV передачи "Очевидец" от марта 2024 года, схожие "накрутки" пенсионного стажа и странные назначения на должности имели место и в других учреждениях публичного сектора, в том числе в КаПо и Госпрокуратуре. Если такая фоновая информация не проговаривается в коммуникации, то отказ КаПо извиняться выглядит не принципиальностью, а механизмом защиты внутреннего круга.

В ту же фоновую информацию свой внесло вклад и мероприятие корпорации "Сакала", где сотрудники КаПо присутствовали под вымышленными именами и по поводу которого задавался вопрос, не могла ли речь идти о недопустимой "теневой работе" (что само КаПо отрицало)? Даже если закон нарушен не был, ущерб доверию наносит уже тот факт, что объяснение не выглядит жизненно правдоподобным.

Паллосон в интервью Вилье Кийслер сказал, что КаПо сделало все возможное, чтобы предотвратить уголовное дело против высокопоставленных чиновников полиции. Если бы КаПо действительно хотело "семь раз отмерить" перед возбуждением уголовного дела, то логично было бы сначала инициировать в Министерстве внутренних дел внутренний аудит или дисциплинарное производство в отношении сомнительных кадровых решений и уже по их результатам решать вопрос о дальнейшем производстве.

Министр внутренних дел Лаури Ляэнеметс заявил мне, что впервые услышал об этом споре, когда тогдашний руководитель КаПо Арнольд Синисалу уже постфактум сообщил ему о возбуждении уголовного дела. Речь шла о старом споре. Не было необходимости не применять обычную лестницу эскалации.

В конечном итоге выбранная Паллосоном коммуникационная стратегия сводится к простому вопросу: какое правовое государство мы хотим?

Если орган безопасности подчеркивает (вполне оправданно) свое право и обязанность расследовать обоснованные подозрения, он должен одновременно уметь показать общественности, что его собственная институциональная самозащита не стоит превыше общественного доверия. Признание ошибок – не признак слабости. В случае органа безопасности это скорее тест на профессионализм.

P.S. Упомянутый немецкий социолог во второй части своей статьи анализирует логику тайных обществ: когда секретность становится организующим принципом деятельности группы, возникает специфическая система внутреннего доверия, лояльности и защитных механизмов, которая одновременно производит иерархии, ритуалы и плотные настенные ковры с красивыми рисунками, отделяющие "посвященных" от "непосвященных".

Особенностью тайных обществ по сравнению с органами безопасности является верховенство лояльности внутреннему кругу над внешним надзором. Из истории американской разведки известны злоупотребления властью как во внутренней, так и во внешней разведке. Они показывают, что опасность сектантства в случае разведки даже в демократическом государстве не является лишь теоретической. Особенно в нынешнее напряженное время предпочтение сектантского коммуникационного подхода открытости во много раз вреднее.