Бескрылая гагарка – крупная нелетающая птица, напоминающая пингвина, – некогда обитала на побережьях как Европы, так и Северной Америки. В середине XIX века бескрылые гагарки вымерли, поскольку европейские охотники истребляли их ради пуха для подушек. Сначала ради набивки подушек были уничтожены европейские, а затем и американские популяции гагарок, последние же оставшиеся птицы на малых островах Северной Атлантики были убиты для нужд музеев и частных коллекционеров.

С тех пор музеи сильно изменились. Их деятельность формируется местными, международными, а также внутренними этическими требованиями самих музейных работников. Стремление любой ценой свезти весь мир в музеи сменилось иной, более осмысленной ролью, где стержнем музея является сохранение и популяризация наследия сквозь время, и все в большей степени – также создание и поддержание социальной сплоченности.

Однако музеи – это лишь одна грань в истории вымирания бескрылой гагарки. Большинство гагарок были убиты не для пополнения музейных коллекций, а уничтожены ради пуха. Описания тех времен рисуют картину жестокого и массового истребления. Живые существа превратились в ресурс, а будущее отступило перед сиюминутной наживой.

Сейчас, когда мы одновременно сталкиваемся с климатическим кризисом, глобальной утратой биоразнообразия, кризисом психического здоровья и отчуждением от природы, этот же образ мышления, к сожалению, по-прежнему никуда не делся. Ярким примером тому служит лоббистская деятельность эстонской лесной промышленности, направленная на то, чтобы закрепить на законодательном уровне потолок для площади лесов, которые могут находиться под охраной, а также более широкая активность ради возможности вырубать как можно больше леса и в любое время. Глядя на это, мне кажется, что лесопромышленники не вынесли из прошлого того же урока, что и музеи.

Эстонская лесная промышленность могла бы перенять у музеев желание и умение смотреть дальше сегодняшнего дня. В коллекциях эстонских музеев есть экспонаты, созданные тысячи лет назад, например, костяные украшения, каменные топоры, кости мамонтов. Как эти, так и огромное количество более поздних экспонатов хранятся так, чтобы они сохранились для будущих поколений. В музеях отчетливо присутствует понимание своего места между прошлым и будущим – там, где и до, и после нас живут бесчисленные поколения.

Это чувство времени необходимо и в лесоводстве. Важно помнить, что в наших лесах рождалось, росло, давало потомство, умирало и становилось частью почвы бесконечное множество птиц, насекомых, деревьев, грибов и других существ. Что эти леса полны священных мест – как давно забытых, так и тех, о которых мы, к счастью, еще помним. В них скрыты тайные грибные и ягодные места, заповедные уголки для размышлений, дорогие сердцу отдельных семей, компаний друзей или одиноких людей. Там растут березы, с которых собирают сок, и стоят старые хуторские сады, о которых напоминают лишь одичавшие яблони и кусты смородины. Многие угодья только-только восстанавливаются после XVIII века, когда Эстонию вырубили почти под корень ради помещичьих винокурен, и настоящий старый, богатый видами лес там еще только подрастает.

Это слои, в которых отражается как слишком интенсивное использование лесов в прошлом, так и, с другой стороны, сотрудничество человека и природы. Слишком часто кажется, что при обсуждении ценности леса речь заходит исключительно о древесине как о ресурсе, тогда как все остальное остается в стороне.

Искусственно созданное противостояние между деревенскими и городскими жителями накладывает еще один слой на и без того уязвимую из-за периферизации почву. Это ведет к недоверию, с последствиями которого нам придется жить и через сто лет и которое может стать для нас роковым в гипотетической ситуации войны или иной катастрофы. Социальная сплоченность так же хрупка, как и лесная экосистема, и точно так же требует времени, чтобы вырасти, устояться и укорениться.

Второй урок, который можно извлечь из опыта музеев, – это умение слушать критику. Вместо того чтобы нападать на экологов и вставлять палки в колеса ученым, пора бы прислушаться к ним и изменить подход к делу. Исследования нужно заказывать не у тех, кто во всем поддакивает, а у тех, кто настроен скептически. Ведь смысл исследования заключается вовсе не в том, чтобы манипулировать общественным мнением, а в том, чтобы дать ориентиры для дальнейших действий.

Музеи тоже часто подвергались критике, и чаще всего – за дело, но те из них, кто прислушался к этой критике, стали только лучше.

Например, галерея Тейт в Лондоне после многолетних протестов прекратила сотрудничество с нефтяной компанией British Petroleum. Действующая в США и принадлежащая коренным американцам организация Akomawt Educational Initiative помогает музеям переосмыслить свои коллекции артефактов коренных народов, которые зачастую собирались и экспонировались весьма сомнительными способами.

И это лишь два примера из многих. Из эстонского опыта отлично подходит пример со сменой названия музея Vabamu: в ходе критической общественной дискуссии первоначально планировавшееся название "Музей свободы" было заменено на "Музей оккупаций и свободы".

В музеях мира от бескрылых гагарок осталось всего 78 чучел, 75 яиц и 24 скелета. Нельзя сказать, что истребители гагарок не могли поступить иначе, что они не понимали близости вымирания птиц или что не существовало более устойчивых способов охоты.

Коренные народы восточного побережья Северной Америки охотились на бескрылых гагарок на протяжении тысячелетий, не вызывая их исчезновения, и европейцы понимали, что прежние методы и объемы промысла ведут к вымиранию вида, но это не остановило охоту на гагарок, потому что сиюминутная выгода от их пуха была для охотников важнее будущего.

Точно так же нельзя сказать, будто сегодня нам не хватает умений и знаний, чтобы поступать лучше. За более щадящее ведение лесного хозяйства высказываются защитники природы, ученые (в том числе специалисты по лесоводству) и владельцы частных лесов.

Я верю, что никто из нас на самом деле не хочет будущего, в котором от летяги или черного аиста останутся лишь чучела и кости в зоологических коллекциях эстонских музеев, а социальная сплоченность продолжит жить исключительно в виде воспоминаний, сданных в архив.