Целую неделю руководители медиаизданий и эксперты по медиа обрушивались с критикой на законопроект о кризисной ситуации и гособороне. Согласно законопроекту в случае введения в стране чрезвычайного или военного положения правительство и подведомственные ему учреждения будут вправе ограничивать свободное распространение информации по содержанию и техническими средствами.

Объемный закон ограничивает конституционные права и свободы граждан с нескольких сторон, однако ограничения на распространение информации и свободу слова разработчики законопроекта случайно или из-за недостатка компетенции не проанализировали. Либо же это было сделано намеренно и коварно, если учитывать, что генералы из парламентской комиссии по гособороне не сочли нужным обсудить свои планы с представляющими медиа организациями.

Протесты запоздали, потому что, как заявляют в парламенте, "Рийгикогу на третьем чтении законопроекта ничего изменить не может", а может лишь гнать с трибуны теплый воздух и голосовать строго по партийной дисциплине.

На прошлой неделе закон был принят, и теперь президенту предстоит решить, настолько ли близка угроза войны, чтобы этот долго разрабатывавшийся закон должен был незамедлительно вступить в силу. Или же угрозы нет, и тогда можно отказаться от провозглашения закона, чтобы ограничения на распространение информации в кризисной ситуации пришлось бы снова и отдельно обсудить в Рийгикогу.

До сих пор ни один автор законопроекта или депутат парламента не смог объяснить, как, по их разумению, на практике должна работать предусмотренная законом цензура Шредингера, которую будут осуществлять рядовые чиновники, но наличие или отсутствие которой выяснится только после окончания чрезвычайного положения или войны, когда откроют черный ящик.

Составители законопроекта, вероятно, понимали проблему, когда включили в пояснительную записку противоречивую фразу: "При ограничении медиауслуг нельзя отступать от требования статьи 45 Конституции, согласно которой цензура в Эстонии запрещена". И их совершенно не смутило, что все статьи, ограничивающие информационное общество, медиауслуги и выпуск журналистских материалов, являются явным отступлением от запрета цензуры.

Есть некая ирония в том, что законы, ограничивающие распространение информации в условиях военного положения, существуют уже давно, но до сих пор не мешали работе журналистов и не возбуждали защитников свободы слова. Именно этим парламентская комиссия по гособороне и утерла нос обеспокоенным лицам в своем ответе на обращение Союза медиапредприятий. Все якобы будет, как прежде, и бояться нечего.

Действительно, военное положение в более безопасные, чем сейчас, годы независимости казалось настолько маловероятным событием, что в редакциях никто не фантазировал на тему: а что, если…

Ведущаяся против Украины долгая война сильно изменила осведомленность журналистов о происходящем: многие ездили делать репортажи с фронта, видели и пережили гораздо больше и гораздо более тяжелые вещи, чем обычный депутат парламента. Им известно, как и с какими ограничениями работают украинские СМИ во время войны, а также как при поддержке и давлении Европейского союза свобода медиа даже в военное время развивалась и закреплялась законодательно так, что в мировых рейтингах выглядит гораздо лучше, чем во времена Януковича до войны.

Одним словом, парламент выразил недоверие свободной журналистике как институту. Сигнал ясен: в условиях кризиса вы, журналисты, по меньшей мере подозрительные личности, если не государственные изменники, потому что при первой возможности начнете распространять информацию, "создающую угрозу общественному порядку или угрозу государственной безопасности либо обеспечению военной обороны государства".

Поскольку сами журналисты якобы не способны понимать последствия своих действий, опасную информацию должны оценивать и предотвращать ее распространение компетентные чиновники полиции, служб безопасности и Департамента по защите прав потребителей. Но для того чтобы отделить зерна от плевел, необходимо обработать также и всю безопасную информацию.

Вероятно, в парламенте плохо себе представляют, какой объем текстов ежедневно создается в редакциях, с какой скоростью собирается, обрабатывается, редактируется и публикуется новостная информация. Редакций десятки, журналистов – сотни. Как вообще обеспечить контроль над их работой? И кто, кроме самих медиадомов, смог бы качественно подготовить цензоров? Или все надежды возлагаются на искусственный интеллект, которому в таком случае пришлось бы скормить полный список запрещенных слов, выражений и данных?

Одного только объема материалов, публикуемых в Sirp, хватило бы для того, чтобы обеспечить полную занятость одному инспектору, что потребовало бы от цензора очень широких познаний в разных сферах жизни. Запрещенная, опасная для общества информация может содержаться в интервью, в на первый взгляд безобидной рецензии или, что еще хуже, попасть туда, например, из нецензурированной театральной постановки или зала искусств.

Ну и, конечно, в редакциях работают ветераны, испытавшие советскую цензуру на себе и помнящие множество способов обмануть цензоров, спрятать сообщения между строк. Все ради того, чтобы во время войны общественный порядок вышел из-под контроля. Так что помимо уполномоченного по охране труда и здоровья в каждой редакции уже в мирное время должен работать уполномоченный по безопасности.

Сигнал законодателя о том, что журналистский цех ненадежен и предотвратить его злонамеренность в кризис можно только суровыми статьями закона, выглядит довольно высокомерно, если учитывать, что значительная часть журналистов – активные резервисты (которых, вероятно, мобилизуют в случае войны), члены Кайтселийта и страстные защитники государства даже в мирное время, которые, между прочим, умеют хранить секреты, например, защищать источники.

Журналисты не раскрывают гостайн и за время независимости не совершали госизмен. Предателей государства, передававших секреты врагу, ловили во всех силовых структурах, но не в эстонских редакциях. Как редакции могут быть уверены в том, что направленный к ним в кризис для контроля и цензуры сотрудник службы безопасности не станет собирать чувствительную информацию, которой располагают журналисты, или передавать ее противнику?

Таким образом, подозрение против подозрения, недоверие против недоверия – как гласит закон эха в лесу. Правительство не доверяет журналистам во время чрезвычайного положения или войны, но почему тогда журналисты должны доверять мудрости правительства и верить, что оно не начнет злоупотреблять властью, используя установленные в кризис правила? Невозможно заранее знать, кто именно окажется в составе правительства, если случится беда.

Опыт дает обоснованные основания для сомнений. Несколько лет назад оказалось достаточно небольшой пандемии, чтобы объявить чрезвычайную ситуацию, и в редакциях хорошо помнят, кто из принимающих решения тогда сумел ответственно использовать возросшую власть (по крайней мере сначала), а кому она сразу ударила в голову и начала приносить удовольствие, от которого потом никак не хотелось отказываться.

Заложенная в закон конструкция бессмысленна, потому что невыполнима. Да, распространение информации можно ограничить по примеру России. Но если лишить граждан интернета, то как будут работать э-государство, правительство или Силы обороны? Сто лет назад хватало пары вооруженных людей в типографии или остановки работы почтового отделения, теперь же для ограничения информации пришлось бы остановить всю страну. И чем заполнится пространство, освобожденное от отредактированной информации? Будет ли правительство ставить на каждом углу глашатаев, точно знающих, что именно нужно шептать населению ради сохранения общественного порядка?

Еще одна деталь, которую невозможно не отметить в законе: парламент так и не осознал, что крупнейшими и наиболее активными распространителями предвзятой информации и дезинформации в стране годами являются политические партии. Но деятельность партий правительству во время военного положения ограничить гораздо сложнее, чем деятельность медиа. Для приостановки деятельности партии правительство должно получить разрешение коллегии Госсуда по конституционному надзору, а следовательно, в кризисных условиях партии оказываются как будто важнее медиадомов. Если нет, тогда пусть закон относится к ним соответствующим образом.

Но весь этот конфликт с журналистикой и, косвенно, с широкой аудиторией вокруг ограничения свободы слова вообще не стоило начинать, если соответствующие статьи закона все равно невозможно применить на практике. С помощью президента пока можно отказаться от этого, чтобы потом не заниматься бесконечной бесполезной работой по составлению неприменимых применительных актов.