Подведем итоги 2025 года, который в целом был непростым, и под конец года особенно турбулентным и в политике, и в дипломатии. Удалось ли вам в рождественские дни отвлечься от рабочих мыслей?

Я смог немного отдохнуть и провести один день в кругу семьи. У нас есть такая традиция – на Рождество мы всей семьей собираемся у нас дома, чтобы отметить праздник.

Мысли о работе постоянно вертятся в голове, они никуда не деваются. Ведь и радостей, и забот, и проблем хватает. Но это не мешает проводить время вместе с семьей. Просто я не показываю этого.

Мы находимся с вами в самом сердце Певческого поля, где летом прошел Праздник песни. Это не просто культурное событие, это тот момент, когда жители Эстонии ощущают себя единым народом, независимо от родного языка. Почему за пределами Певческого поля нам так трудно найти общий язык?

Это правда, Певческий праздник – радостный повод собраться всем вместе. И я думаю, что радость не ограничивается Певческим полем, праздничное настроение царит во всей Эстонии. И я думаю, что оно шире самого Певческого праздника, радость живет где-то в нашей душе. Наверное, нам нужно чаще собираться вместе, выказывать свою радость. Потому что когда мы разобщены, всякие проблемы чувствуются острее. Когда я давал здесь интервью после Певческого праздника, я надеялся, что этой радости хватит до конца года. Однако жизнь вносит свои коррективы, повседневность напоминает о себе, во многом определяя то, как мы живем и ведем себя.

В конце года очередным предметом общественной дискуссии стал языковой вопрос в рядах срочников. Парламент дал сигнал, что не хочет видеть среди молодых людей, которые служат в армии тех, кто не владеет в достаточной мере эстонским языком. Вы отправили этот закон на доработку и получили свою порцию критики. Какие последствия мог бы иметь этот закон, если бы вы не вмешались?

В Эстонии воинская обязанность распространяется на всех. И никого нельзя разделять на основании владения языком. А то выходит, что те, кто хорошо знает эстонский, обязаны служить, а остальные могут уклониться от службы. В целом, владение эстонским – это более широкий вопрос, он касается не только службы в армии. Мы должны найти решение, как молодые люди смогут выучить эстонский, потому что он нужен им в жизни и для того, чтобы продолжить учебу, и всего остального. Несколько лет назад я предложил министру после основной школы дать возможность тем, кто в школе не освоил эстонский, в течение года интенсивно изучать только язык. Тогда для них будут открыты двери и в гимназию, и в профтехучилище, и в армию. Но тогда идея не прошла, а мы видим, что проблема никуда не делась, и в Ида-Вирумаа руководитель центра профобразования Хендрик Агур снова поднял эту тему.

Где искать это решение, если корень проблемы известен? Не поторопились ли мы с переводом профессионального образования на эстонский язык, если школы только начинают переходить?

Я считаю, что мы со всем этим опоздали, понадеявшись, что эстонский язык как-то выучится сам собой. Но это не так просто, особенно если учесть, что есть регионы, где молодежь практически не слышит эстонскую речь. В первую очередь это Нарва, и Ида-Вирумаа в целом. Изучение языка, без применения на практике, весьма безнадежное занятие. Это значит, что проблемой необходимо интенсивно заниматься: надо находить учителей, создавать языковую среду, возможно – отправлять молодежь в языковые лагеря и в другие регионы Эстонии. Все это требует ресурсов и времени. Мы многое упустили, но сейчас нет смысла оглядываться, наоборот, нужно честно обозначить существующие проблемы и не делать вид, что все в порядке. Этим надо заниматься. Сейчас у нас не хватает учителей, учебников и учебных материалов в целом, с этим нужно активно работать, чтобы у молодежи, прежде всего, был необходимый материал и специалисты, способные преподавать.

Недавно вы побывали в двух таллиннских школах, где дети только начинают переходить на эстонский язык обучения – всего лишь второй год. Какое впечатление у вас сложилось? Верите ли вы в успех детей, которые учатся в школах перехода, где не эстоноязычная среда?

Я побывал во многих школах – не только в Таллинне, но и в Ида-Вирумаа, в Нарве. Школы очень разные. Что касается перехода на эстонский язык обучения, то и здесь все по-разному. Одни школы стараются показать, что все в порядке, но на деле не прилагают особых усилий и, возможно, испытывают определенное внутреннее сопротивление этому переходу. Другие опять же утверждают, что все хорошо, но при этом не хотят говорить о трудностях и проблемах, опасаясь проверок и дополнительных сложностей. И есть третья группа школ, которые достаточно давно и последовательно занимались переходом, и у них, конечно, проблем меньше. Тем не менее мы видим, что трудности есть, и о них надо говорить.

Особенно это касается четвертых классов, где детям приходится изучать не только язык, но и предметы – например, математику, а учить язык и математику одновременно довольно сложно. В результате ученики попросту заучивают материал наизусть и воспроизводят учителю так, как смогли понять. Дома нередко используют русскоязычные учебники, при том, что есть учебники на эстонском языке. Нехватка учебных материалов и учителей – это действительно серьезная проблема. Возможно, начинать стоило с первого класса и выстраивать процесс так, чтобы к окончанию основной школы выпускники, желающие поступить в профтехучилище или гимназию, знали эстонский язык.

Министру образования пару лет назад я тоже предлагал ввести дополнительный переходный год, но до сих пор эту идею не поддержали, а сейчас мы видим, что такое же предложение поступило из Ида-Вирумаа: надо действовать и создавать условия, в которых учащиеся смогут изучать эстонский язык так, чтобы действительно владеть им.

О проблемах в четвертом классе говорят и школы, и родители, и ученики. Нужно ли пересмотреть реформу именно для учеников четвертых классов?

Надо трезво смотреть на реформу, говорить о ее недостатках и работать с ними, а не отрицать их. При этом, на мой взгляд, процесс должен продолжаться, а из допущенных ошибок следует извлечь уроки. В конечном счете, это отвечает интересам всех, но прежде всего – интересам детей. Важно, чтобы они действительно освоили язык, который в нашей стране является государственным, получили хорошее образование и в дальнейшем смогли найти достойную работу. И кто знает – возможно, кто-то из них пойдет и в политику.

И станет президентом?

Да, может, и президентом.

Есть ли у вас слова утешения для родителей детей с особыми образовательными потребностями? Они ведь тоже перешли на эстонский.

Тут трудно что-то посоветовать. Школы разные, учителя тоже. Задним числом можно сказать, что начинать надо было давно, с детских садов – тогда мы с вами сейчас не сидели бы здесь и не обсуждали этот вопрос, а дети уже давно владели бы языком, а не учили, как делают это сейчас.

Вы много общаетесь и с педагогами. Как вы считаете, хорошо ли живется учителю в Эстонии?

Проблемы учителей постоянно обсуждаются в прессе: нагрузка большая, а зарплаты маленькие, особенно у молодых педагогов. У меня дома есть свой пример – моя дочь работает учителем, так что я из первых рук узнаю субъективное мнение. Именно вопрос нагрузки, пожалуй, играет решающую роль: многие учителя уходят из профессии и выбирают какую-то другую работу. Мы имеем дело с новой, нарастающей проблемой – нехватка учителей ощущается все сильнее.

Недавно педагогов напугала новая карьерная модель, которая позволяет платить педагогу без должной квалификации зарплату на усмотрение администрации школы. Насколько это справедливое решение в условиях нехватки педагогов?

Закон формально позволяет платить меньше, но я с трудом представляю, где в таком случае вообще брать людей. Реальность такова, что за выполненную работу необходимо платить достойно и на равных условиях. Я не верю, что при более низкой оплате кто-то пойдет работать в школу. Поэтому, честно говоря, этот пункт закона меня особо не тревожит.

Сейчас в школу действительно приходит много педагогов: кто-то с чувством миссии, кто-то решает резко сменить карьеру. У вас не возникало такого чувства, что хочется все бросить и встать у доски?

Будучи профессором, я довольно часто стоял у доски, позднее я тоже преподавал, вел уроки в гимназии. Встречи с молодыми людьми – это всегда здорово, и для этого совсем не обязательно давать уроки: там можно услышать такие умные вещи, которых не услышишь от взрослых. Возможно, наступит время, когда я тоже пойду в школу и буду преподавать за скромную зарплату. Я уверен, что мог бы быть полезным, ведь работать с детьми всегда приятно.

Учителей математики, кстати, не хватает.

Боюсь, что в математике я не особо силен, а вот что касается биологии и естественных наук, то, думаю, справился бы – по крайней мере, на уровне основной школы.

Если говорить о ваших профессиональных итогах года, то наверное очень многим запомнилось то, что вы не провозгласили несколько очень резонансных законов. Пожалуй, самый нашумевший из них – это закон о церквях и приходах, который должен был решить судьбу эстонской православной христианской церкви, а теперь судьбу загона решает Государственный суд. Вы будете разочарованы, если проиграете в этом споре Рийгикогу?

Я считаю, что в данном контексте слова "победа" и "поражение" не совсем уместны, потому что речь идет о справедливости – точнее, о юридической справедливости, которую должен установить Государственный суд. Я не переживаю из-за того, что суд может прийти к выводу, который отличается от моего, потому что главное – добиться справедливости. Посмотрим, что Государственный суд будет делать, дождемся его решения. У нас принцип разделения властей, нельзя вмешиваться в сферу ответственности другого. Иногда люди думают: почему бы Рийгикогу и президенту не собраться вместе и принять хороший закон, а за компанию привлечь Государственный суд. Но так это не работает – у каждого института своя, четко определенная роль.

А вам понятно, какую проблему парламентарии хотят решить этим законом?

Напрямую это никаких проблем не решит. Скорее, создаст новые, так что дождемся решения Госсуда.

Вам не кажется, что иногда политикам стоило бы проделать домашнюю работу, прежде чем принимать столь резонансные с точки зрения общества законы? Измерять настроение в обществе, проанализировать, увеличит ли это разрыв между государством и человеком?

Часто проблема заключается в том, что отдельно взятый закон может выглядеть вполне корректно. Но если рассматривать его в контексте, а также во взаимодействии с другими законами, это вызывает другой общественный резонанс. Это касается и закона о церкви, и перехода на эстонский язык обучения, и ряда других решений. Именно поэтому Рийгикогу следует оценивать не только каждый закон по отдельности, но и их совокупное влияние на общество. Мы видим, что сегодня население начинает дистанцироваться от государства, и прежде всего русскоязычное население. Я считаю, что на это следует смотреть прямо и что-то с этим делать.

Что бы вы ответили тем, кто считает это безосновательными нападками на церковь?

Мне сейчас трудно что-то сказать, я не хочу, чтобы мое мнение повлияло на решение Государственного суда. Пусть суд выполнит свою работу, а после этого наверняка начнется новая дискуссия.

В этом году было принято несколько болезненных для русскоязычной общины решений, в том числе переименование Русского театра в Театр Сюдалинна. Вы и сами были в этом театре. Как вы воспринимаете это новое название?

В целом мне больше нравится смотреть на содержание, а не на оболочку. Если содержание хорошее или очень хорошее, то не нужно заниматься внешней атрибутикой. Зачастую мы тратим силы на бесполезную борьбу с чем-то внешним, вместо того чтобы посмотреть, что происходит на самом деле. Да, я ходил в театр, спектакль был очень хороший, я с удовольствием пойду еще, и не важно, как театр называется.

Может, стоит остановиться с подобными решениями, чтобы не увеличивать пропасть между русскоязычным населением и государством?

Дело в том, что законы поступают в Кадриорг ровно в том порядке, в каком их принимает Рийгикогу. К сожалению, зачастую перед летними каникулами и перед Рождеством у меня скапливается много законов, которые необходимо рассмотреть. Но в этой последовательности они приходят, и за две недели я должен решить, соответствуют они Конституции или нет. И здесь слово "нравится" совершенно неуместно. Есть один политик, который в социальных сетях сообщает, что ему опять не понравилось. Вопрос не в том, нравится или не нравится, а в том, соответствует ли закон Конституции, и насколько качественно он подготовлен.

Все это скорее эхо российского вторжения в Украину, которое безвозвратно меняет нашу реальность. Каждый день мы слышим о том, что очертания мирного договора становятся все более четкими, но самый сложный вопрос с территорией не решен. Сегодня вам кажется, что мы близки к миру или мы еще очень далеко от него?

То, насколько мы близки к миру, напрямую не зависит от нашего мнения и, возможно, даже не зависит от того, устраивает ли президента Трампа тот вариант, который разрабатывается совместно с президентом Зеленским. Дело в том, что проблема не в подписи Трампа, а в том, поставит ли свою подпись Путин – иными словами, согласится ли с этим Россия. И сейчас я не вижу особых признаков того, что российская подпись там появится. Хотя, да, разговоры о том, что мы очень близки к миру, ведутся довольно долго. Президент Трамп сказал мне еще в апреле, когда я беседовал с ним в Ватикане, что мир вот-вот будет достигнут. Но мы видим, что год уже заканчивается, а мира как не было, так и нет.

Почему? У Трампа нет никаких больше рычагов на Россию и на Путина?

На самом деле мы не знаем, что в итоге произойдет с этим мирным соглашением, даже если Трамп и Зеленский с ним согласятся. Поэтому мы продолжаем жить как раньше – сегодняшним днем. Но трагизм ситуации в том, что все это время в Украине продолжают погибать невинные люди – дети, женщины, не говоря уже о солдатах. Мы также видим, что в России все меньше задумываются о том, куда на самом деле падают бомбы, а они попадают в школы, детские сады, больницы. В этом и заключается основная проблема – мирного соглашения нет, а война продолжается.

Кто должен поставить точку?

В данном случае мяч, безусловно, находится на стороне президента Путина – все зависит от того, захочет ли он.

Думаю, нам придется поддерживать Украину столько, сколько мы в состоянии это делать, чтобы война закончилась. Ведь она не может продолжаться бесконечно. Все войны рано или поздно заканчиваются, закончится и эта. Наша задача – сделать все возможное, чтобы она завершилась как можно скорее и на максимально благоприятных для Украины условиях.

В последнее время часто появляются новости о том, что Россия нападет на страны Балтии в 2027 году. Последний такой сигнал пришел из Киева. Как простому жителю Эстонии, далекому от военной аналитики, воспринимать такие новости?

Да, подобные рассуждения звучат каждый день: когда война дойдет до нас, когда – до Польши, когда – еще дальше. Людей, которые гадают на эту тему, хватает. Но я считаю, что если мы сами будем действовать адекватно, и сумеем сохранить внутреннее спокойствие здесь, внутри своей страны, то война в нашу дверь не постучит. Мы должны делать все возможное, чтобы предотвратить ее, а не проверять этот сценарий на практике. Здесь важна не только военная безопасность, а она важна чрезвычайно, но и удовлетворенность наших людей, ощущение того, что никто не чувствует себя брошенным. Именно таких людей внешний противник пытается использовать чаще всего – тех, кто чувствует себя изгоем общества.

Можем ли мы рассчитывать на Вашингтон?

Прежде всего мы должны рассчитывать на самих себя, но наша страна маленькая, и нам нужны друзья. Трансатлантические отношения крайне важны не только для Эстонии, но и для всей Европы, и не только в военном контексте. Торговые связи с Америкой тоже важны. Мы являемся страной НАТО и членом Европейского союза. Если сложить все вместе, этого достаточно. Если мы сами будем вести себя адекватно, войны у нас не будет. Поэтому я скорее из тех, кто стремится успокоить людей: просто давайте делать свою повседневную работу и выполнять ее как можно лучше.

Если говорить о турбулентности в дипломатии, то она наметилась и в нашей внешней политике. Под конец года вас критиковали политики из правящей партий за итоги визита в Казахстан, где вы не озвучили тезисы о поддержке Украины. Что произошло в Казахстане?

На самом деле в Казахстане ничего не произошло. Произошло потом в Эстонии, как мы видели. Когда президент меняет свою речь – это обычная практика. Я неоднократно корректировал свои речи, даже в ходе выступления. А там, скорее, проявился конфликт между сотрудниками Министерства иностранных дел и послом, мнения которых разошлись диаметрально. Но так как посол лучше всех знает ситуацию, я прислушался к его совету, и те послания, которые я должен был озвучить в университете, я донес и до президента Токаева. Вместо 15 минут мы разговаривали почти час, большую часть времени обсуждая российскую агрессию и войну в Украине. Эти вопросы отражены и в декларации.

Так что, в этом смысле там ничего не произошло. Вместе с нами были делегации предпринимателей, поскольку основной целью поездки было расширение связей с бизнесом, а также с ректорским корпусом, ведь Центральная Азия – быстро развивающийся регион, важный для всего Европейского союза. В общем, я был даже немного удивлен, чтобы не сказать возмущен, теми высказываниями, которые публиковали люди, которые там даже не присутствовали. Но что сделано, то сделано.

Если бы вы смогли повернуть время, вы бы озвучили эти тезисы о поддержке Украины, чтобы МИД был спокоен?

Обратно уже не отыграть. И я считаю: то, что я сделал как президент, было вполне адекватным. Важно понимать, что в разных странах следует по-разному доносить свои мысли, с учетом местного контекста. Чем дальше от нас страна, тем сложнее общаться, ведь у них свои проблемы, которые нужно учитывать и понимать, чтобы потом можно было говорить о своих. Нам нравится общаться с похожими на нас странами, но если смотреть в будущее на 5, 10 или 30 лет, то более отдаленные государства могут иметь для нас большее значение, чем ближайшие соседи. Поэтому уже сейчас необходимо работать с ними, показывая свою важность и значимость.

Но вы все-таки поняли суть этой критики? Или вы считаете, что это расправа за непровозглашенный закон?

Трудно сказать. Я даже не могу это как-то прокомментировать. Мне кажется, журналисты немного перегнули палку.

Последние муниципальные выборы можно назвать в каком-то смысле историческими. На них не голосовали граждане России, а серопаспортники голосовали в последний раз. Как вам кажется, было ли это решение необходимым и пошло ли оно стране на пользу?

Говоря об этом законе, взоры следует обратить на парламент. Большинство членов Рийгикогу проголосовало за эту поправку. Можно поразмышлять о том, что это могло бы произойти раньше, или, как во многих других странах, в самом начале. Но мы после восстановления независимости могли дать это право только нашим гражданам или гражданам ЕС. Как видно, это было сделано в некоторой спешке, и поэтому понадобилось снова вносить изменения – вот в чем дело. Когда парламент принимает, анализирует и провозглашает законы (хотя провозглашает, конечно, президент), важно, чтобы рассматривалась более широкая картина, а не только конкретная политическая воля, заложенная в законе.

В Нарве, судя по результатам выборов, каких-то существенных перемен не произошло. Насколько болезненным был этот шаг для жителей Ида-Вирумаа? Вы там много бываете, общаетесь с людьми.

Когда у кого-то что-то отнимают, это всегда вызывает определенные эмоции. Раньше многие русскоязычные неграждане вообще не ходили на выборы, что само по себе тоже является каким-то показателем. А теперь ситуация такая. Например, я одно время жил в Англии, и едва успел отработать два месяца, как мне в почтовый ящик пришло уведомление с призывом голосовать на муниципальных выборах. Я не знал там ни одного человека, ни Джона Смита, ни еще кого-то, поэтому мнения на этот счет не имел и на выборы не пошел. В этом плане страны сильно отличаются друг от друга. Наше решение сегодня в парламенте такое, и, похоже, таким и останется.

Не увеличит ли это отчужденность людей от государства?

Безусловно, это оказывает влияние. Как я сказал ранее, если в целом смотреть на все эти законы, принятые один за другим, их воздействие для многих, без сомнения, окажется негативным.

Побудит ли это людей взять гражданство, чтобы участвовать в следующих выборах?

К сожалению, у нас ситуация такова: для получения гражданства нужно отказаться от другого паспорта. А отказаться от другого паспорта, как известно, крайне сложно. Мы знаем, что есть немало людей, которые хотят получить эстонский паспорт, владеют эстонским языком и соответствуют всем требованиям, но просто не могут отказаться от российского гражданства. Здесь законодателям стоит подумать, как сделать это возможным для таких людей, ведь, согласно российским требованиям, чтобы отказаться от гражданства, человек должен поехать в Россию.

Этот год многие жители Эстонии провожают в режиме экономии, кто-то отказался от празднования. Вы за четыре года побывали во многих уголках Эстонии, общались с разными людьми. Стали ли мы за четыре года жить хуже?

Я не думаю, что мы стали жить хуже, но у нас, безусловно, довольно высокие ожидания по части уровня жизни. В обществе есть немало людей, которые, как вы сказали, в Рождество не могут позволить себе праздничный стол. СМИ писали, что некоторые даже берут кредиты, чтобы хоть немного порадовать свои семьи. Это показывает, что, с одной стороны, люди отдалились от общества, а с другой – малоимущих, возможно, стало больше. Да, их стало больше, и от показателей, показывающих, что жизнь стала лучше, не становится легче тем, кому стало хуже. Поэтому важно обращать внимание на этих людей и думать о том, что можно сделать, чтобы они жили лучше и получали больше благ от нашей жизни в Эстонии.

Вам знакомы походы в магазины и наблюдение за тем, как меняются цены?

Конечно, я хожу в магазин. Время от времени…

Шок не вызывает?

Конечно, я вижу, что происходит вокруг, и насколько избирательны стали люди. Прежде чем положить что-то в корзину, они выбирают очень внимательно, взвешивая, что надо купить, а что нет. Но даже когда уровень жизни действительно повышается и цены не растут так быстро, у людей остается определенное ощущение, которое очень трудно изменить – гораздо труднее, чем статистику. Люди должны видеть, что их жизнь действительно стала лучше. Но если на конкретные товары, которые они привыкли покупать, цены растут, люди понимают, что на самом деле жизнь не стала лучше.

Перед муниципальными выборами разгорелась дискуссия о том, стоит ли понизить налог с оборота на продукты питания. Как вы смотрите на такую инициативу?

Всем нам хочется, чтобы цены были ниже, и чтобы не было налогов. В некоторых странах действуют налоговые льготы на продукты питания. Но Эстония в этом отношении довольно консервативна и имеет весьма однобокую налоговую систему, поэтому я не думаю, что план снизить налоги на продукты или сделать их дешевле будет одобрен парламентом.

Вы много раз говорили о том, что наша экономика должна стать умной. Что еще должно быть сделано на пути к новым технологиям, чтобы жители Эстонии перестали с ужасом смотреть в свои счета и перестали брать кредиты на празднование?

Образование в целом имеет очень важное значение. Если мы образованы, мы можем принимать более правильные решения и в жизни, и в вопросах денег – независимо от того, много их у нас или мало. Что же касается знаний, я считаю, что глубокие технологии – те разработки, которые рождаются в университетах и исследовательских институтах, – должны реализовываться быстрее. Важно, чтобы они находили практическое применение – это то, что может двигать нас вперед. Но такие чудеса не происходят мгновенно. Подобные фирмы появляются постепенно, и поначалу они маленькие, но направление должно быть именно таким: знания наших людей должны внедряться в реальную жизнь.

Насколько зарубежные партнеры, когда вы приезжаете с визитом в Вашингтон или Казахстан заинтересованы в наших цифровых технологиях? Спрашивают ли они, в чем еще преуспела Эстония?

К нам проявляют большой интерес, иногда от этого бывает даже неловко – многие думают, что мы сильнее, чем на самом деле. Разумеется, я никого не собираюсь переубеждать, особенно в более отдаленных странах. Например, в феврале я еду в Индию, где будем говорить об искусственном интеллекте. Многие другие страны интересуются нами, поскольку когда-то у нас был "прыжок тигра"; нас оценивают в связи с прогрессом искусственного интеллекта и смотрят, как у нас идут дела и чему у нас можно научиться. Так что, в этом плане нас хорошо знают: мы умный и открытый новшествам народ, который всегда стремится создавать что-то новое.

Если вернуться к теме внешней политики, то одна из самых острых тем в мире это тема Израиля и Палестины. Мы видим, что некоторые страны Европы отказываются от "Евровидения" из-за участия в конкурсе Израиля. В Рийгикогу в этом году поступила петиция о роспуске парламентской группы Эстония-Израиль. Как вы смотрите на эти процессы?

В этом году я побывал и в Палестине, и в Израиле, а также в соседних странах – в Иордании и Ираке. История этого региона очень сложная и очень долгая. Порой мы смотрим на него слишком упрощенно, оценивая в свете последнего конфликта. Желание достичь мира там возникало неоднократно. Последним большим шагом в этом направления в начале девяностых годов стали соглашения "Осло", которые должны были принести мир в эти страны. Но, как мы видим, этого не произошло. Общаясь с обычными людьми как в Израиле, так и в Палестине, становится ясно, что выросло целое поколение, которое в жизни не видело ничего кроме войны.

Они хотят наконец получить образование, медицинские услуги и все остальное. Они думают не о том, какая форма решения конфликта лучше – два государства, одно или еще какой-то вариант. Они просто хотят мира. В то же время мы знаем, что эти два сообщества и два народа питают друг к другу глубокую вражду. Как ее преодолеть? Это очень сложная задача, и, как я уже сказал, попыток было много. Но отступать нельзя, потому что на кону жизни людей, которые страдают.

Разумеется, нападение со стороны ХАМАСа было неприемлемым. Но нельзя также игнорировать то, как гибнут палестинцы в Газе. Это показывает, что все чрезвычайно сложно. В некотором смысле легко занять позицию и выйти на улицу с плакатами и флагами, однако нужны настоящие решения, и их необходимо найти.

Как вы относитесь к реакции тех стран, которые отвергают любое участие, даже своих артистов на сцене, где есть представители Израиля?

Государства таким образом реагируют. Есть страны, которые признали Палестину, и их немало – более ста сорока стран. Эстония не признала. Все-таки чтобы государство возникло, надо заниматься этим и бороться во имя этого. Страны не появляются в результате одного лишь признания. Более ста сорока стран признали Палестинское государство, но его все равно нет.

Как сделать так, чтобы у нас сочувствие не перерастало в радикализм, а критика – в слова ненависти?

Всегда лучше всего – просвещать людей, объяснять и разговаривать с ними об этом, иначе они будут формировать свое мнение по отдельным заголовкам в СМИ. Но это проще сказать, чем сделать: я понимаю, что у людей позиции формируются очень быстро, и изменить их относительно сложно. Это касается не только Израиля с Палестиной, но и других вопросов. И, как мы уже говорили, это касается не только Эстонии – в Европе повсеместно наблюдается сильная поляризация государства и людей.

Как и наше общество в целом. Очень много тем нас разделяет. Где искать точки соприкосновения?

Нужно искать эти точки, которые нас объединяют. Потом можно будет заняться и существующими различиями. При этом важно признавать, что общество состоит из разных мнений. Нужно учитывать, что у людей разные взгляды на разные вещи, и я считаю, что само по себе это хорошо. Я всегда говорил: так же, как разнообразие, существующее в природе, важно разнообразие языков, и не менее важно – разнообразие мнений.

В следующем году пройдут президентские выборы, и возможно это ваше последнее итоговое интервью в качестве главы республики. Когда вы думаете, что это может быть ваш последний год в Кадриорге, эта мысль вас радует или огорчает?

Если честно, я не думаю об этом. Правда, время от времени в интервью мне напоминают. Я стараюсь сосредоточиться на своей работе, потому что время еще есть, и надо реализовать те планы, которые в разработке сейчас. В следующем году будет очень плотный график – намечены как зарубежные визиты, так и поездки внутри страны. Но работа президента за границей – это еще не показатель. Важно, чтобы президент был значим для Эстонии, для эстонских граждан, внутри страны. Так что, работы хватает, и об этом я не думаю.

Мне кажется по этому ответу, что вы еще не определились, хотите ли вы баллотироваться на второй срок?

Обычно я отвечаю так: должно произойти маленькое чудо или что-то особенное, чтобы я пошел на второй срок. Дело в том, что должность президента очень тяжелая и изматывающая. Я стал президентом в сложный период: был ковид, и свою первую речь в театре "Эстония" я произнес в пустом зале, потому что люди сидели по домам. Потом началась война в Украине, которая четко обозначила мои внешнеполитические границы. Вопросы Совета Европы и НАТО – в компетенции премьер-министра, поэтому все внимание, а в некотором смысле и ответственность, возложены на него. Я же занимаюсь теми вопросами, которые, возможно, требуют более долгосрочного подхода и выходят за рамки текущей внешней политики.

Какой бы вы дали совет парламентариям, которые будут выбирать президента?

У каждого президента свое время, и каждый президент должен оценивать, на какие времена пришлось его президентство, и быть достойным президентом для своей страны. Насколько я могу судить, до сих пор Эстония справлялась с этой задачей, так что и в этот раз президент будет избран.

Один маленький телезритель попросил меня задать этот вопрос. Что нужно, чтобы стать президентом?

Простой ответ таков: надо получить две трети голосов Рийгикогу для того, чтобы стать президентом. Но я думаю, что подготовиться к президентству невозможно. Правда, я знаю одного президента, который еще в детстве заявил, что хочет стать президентом. Я встречаюсь со многими детьми; маленькие мальчики и девочки говорят, что хотят стать президентом, но чем старше дети (например, в гимназии), тем меньше желающих. Видимо, с возрастом начинают понимать, что президент – не самая простая должность.

Что самое тяжелое?

Тяжело, наверное, то, что надо оставаться в тех рамках, которые диктует должность президента. Дело не в том, что ты мало отдыхаешь или не можешь отдохнуть тогда, когда хочется, а в том, что есть границы власти, от которых, может, и хотелось бы избавиться, но это невозможно.

Наверняка вы думали о том, какая будет первая вещь, которую бы вы хотели сделать не в статусе президента, неважно произойдет ли это в следующем году или через пять лет.

Однажды у ректора Тартуского университета Пеэтера Тульвисте спросили, что он будет делать после того, как оставит пост ректора. Он сказал, что первым делом усядется в кресло-качалку. На пару недель. А что потом? А потом начну потихоньку качаться. Видимо, надо будет сделать небольшую паузу и осмотреться. Я не люблю загадывать, но думаю, что в качестве экс-президента тоже смогу что-то предложить эстонскому государству, ведь помимо президентского у меня с прежних времен есть и другой опыт. Когда время придет – будет видно.

Если подводить черту под 2025 годом, который проходит под знаком книги, и если бы о нем самом можно было бы написать художественное произведение, то в каком жанре вы бы его написали?

А какие есть жанры? Поэзия, проза и драма. Из этого и надо выбирать. Летом, например, была поэзия – Певческий праздник. Думаю, что было все – и комедия, и трагедия. На мой взгляд, таким и должен быть год – чтобы каждый мог найти что-то для себя. Надеюсь, что в следующем году трагедий будет поменьше.

С какими мыслями вы будете встречать Новый год?

С надеждой. Конечно, хочется, чтобы следующий год был лучше, и все плохое закончились. Но мы реалисты, и знаем, что этого не произойдет. Надежда надеждой, а без проблем не обойтись. Видимо, таким год и будет.

Спасибо за ваши мысли. В любом случае – безоблачного года!

Спасибо, желаю того же всему народу Эстонии.