– Какую из теорий вы поддерживаете: это быстрый и конкретный или же долгий и изнурительный конфликт?

– Некоторые говорят, что мы находимся в этом конфликте уже четыре, пять или даже шесть лет. Все началось с того момента, когда [президент США] Дональд Трамп в свой первый президентский срок принял решение ликвидировать тогдашнего командующего Корпуса стражей исламской революции Касема Сулеймани. Это было беспрецедентно, непредсказуемо и совершенно неожиданно. С этого момента все и начало разворачиваться, и конфликт продолжается.

– То есть конфликт длится уже несколько лет. Вопрос в том, сколько он еще продлится и с какими жертвами?

– Март будет долгим месяцем, и мы можем еще не раз встретиться.

– Какова в целом конечная цель США и Израиля или можно ли ее сформулировать?

– Безусловно. Здесь есть две вещи. Первая – это, разумеется, стремление лишить Иран военного и ядерного потенциала. Это очень простая и конкретная цель, с которой Израиль и Соединенные Штаты должны справиться самостоятельно.

Вторая – смена режима в Тегеране, то есть свержение нынешней власти. И здесь в расчетах присутствуют и сами иранцы – те самые, которые несколько месяцев назад выходили на улицы. Все сводится к тому, что они будут делать.

– Дональд Трамп также заявлял: выходите и берите власть. Но насколько силен этот режим на данный момент? Недавние протесты были подавлены очень жестко и решительно, без каких-либо колебаний.

– Мы видим, что режим решителен – протесты были подавлены с применением очень большой силы. Но сегодня утром [28 февраля ] мы также увидели, насколько быстро Иран отреагировал. Это означает, что к сценарию подобного рода атаки они готовились очень долго.

Автоматически начались атаки на военные базы США. Там уже не было длинных цепочек командования и долгих обсуждений, которые мы наблюдали еще в прошлом году.

– Гибель верховного религиозного лидера означает ослабление режима?

– Ослабление – безусловно. Все предпосылки и то, как сегодня функционирует государство, несомненно, изменились бы (к моменту записи интервью о смерти аятоллы Хаменеи еще не было известно – прим. ред.). Предсказать, что роль Корпуса стражей исламской революции фундаментально изменится, сложно. Все опять же сводится к тому, что сами иранцы будут делать на фоне этой войны.

– Выйдут ли они на улицы и существует ли вообще теоретическая возможность того, что, как это бывало во многих местах ранее, армия перейдет на сторону народа?

– Такая возможность есть, но скорее маловероятно, что они так просто перейдут на другую сторону, учитывая происходившее до сих пор. Мы будем видеть сейчас, как люди выходят на улицы, но сначала в условиях военной турбулентности все же начинаются акты саботажа. Это то, чего мы ждем. Пока еще мы не видим, что миллионы людей вышли на улицы.

– Миллионы на улицах, но можем ли мы увидеть и волну беженцев? И если да, то в каком направлении? Ведь страна фактически находится в изоляции.

– На данный момент эта война носит довольно концентрированный характер, и удары не такие, чтобы существенно затрагивать гражданское население. Это не как в Ливии несколько лет назад, где была гражданская война, и не как в Йемене или Сирии, где фактически вся страна была охвачена в пучине войны. Сегодня в Иране этого нет, а это означает, что поток беженцев маловероятен.