В год, когда Эстония отмечает 35-летие восстановления независимости, надо признать, что окружающий нас мир сильно отличается от того, каким он был в 1991 году, и даже еще десять лет назад. За последние годы фундаментальные изменения произошли и в геополитике, и в экономике, и в сфере технологий.

В геополитике эпоха мягкой безопасности, когда преобладали различные гибридные угрозы, направленные на косвенное воздействие на общества и общественные настроения, сменяется императивами жесткой безопасности, означающей непосредственную военную угрозу для приграничных государств, таких как Эстония.

В экономике неолиберализм, то есть идеология минимального государства, который активно внедрялся в Эстонии в 1990-х годах, в значительной части Европы сейчас не в моде. В сфере технологий говорят уже о четвертой, опирающейся на искусственный интеллект промышленной революции. История успеха эстонского электронного государства в значительной степени пришлась на эпоху третьей промышленной революции.

Для Эстонии сдвиг парадигм в политике безопасности, вероятно, является самым серьезным вызовом. С 1991 года мы очень хорошо адаптировались к либеральному мировому порядку под руководством США, когда для государств, входивших в соответствующие клубы, такие как НАТО и Европейский союз, и соблюдавших принципы либеральной демократии, защита как бы гарантировалась автоматически.

Этот мировой порядок разрушается и в худшем случае может смениться геополитикой, основанной на прагматичных сделках и сферах влияния. У эстонской элиты до сих пор нет четкой стратегии действий с учетом такого возможного хода событий.

Отныне мы больше не можем позволить себе роскошь заниматься преимущественно мягкими угрозами безопасности, когда Россия пытается воздействовать на общественные настроения и экономику Эстонии окольными путями. Возросла угроза прямого военного вторжения.

Жесткая безопасность, при которой необходимо непосредственно инвестировать в оборону, закупая дроны, артиллерию и боеприпасы, значительно дороже мягкой безопасности. С последней успешно справлялись хорошо финансируемые спецслужбы. К сожалению, уже сейчас видно, что эстонская общественность на самом деле не особо готова оплачивать счета за жесткую безопасность в виде возросшей налоговой нагрузки.

Это подводит нас ко второму большому эпохальному сдвигу – в экономике. На протяжении последних десятилетий в Эстонии господствовала одна основная экономическая идеология – неолиберализм, основанный на вере в то, что рынки всегда эффективнее государства, налоги должны быть низкими, государство – тонким , а каждый человек должен справляться самостоятельно, а не полагаться на государство.

Теперь же выясняется, что все труднее совмещать низкие налоги и резко возросшую потребность в военных расходах таким образом, чтобы государство в итоге не попало в долговую спираль и население при этом было довольно справедливо распределенной налоговой нагрузкой. Рано или поздно это приведет либо к существенному сдвигу в нашей налоговой политике, либо к жесткому сокращению государственных расходов.

Экономисты все чаще говорят о постнеолиберальной эпохе, в которой государства играют гораздо более значительную роль в стратегическом направлении экономического развития, все больше инвестируют в образование и развитие человеческого капитала, проявляют целеустремленность, вкладывая в оборонную промышленность и энергетический переход. Ориентация на свободный рынок сменяется более мягкой формой государственного капитализма.

Несколько стран, на которые Эстония привыкла смотреть свысока, например, Литва, Румыния и Хорватия, похоже, гораздо лучше адаптировались к постнеолиберальной эпохе и в последние годы опережают нас по темпам экономического развития. Это также должно заставить нас серьезно задуматься о том, помогает ли наша экономическая модель успеха, которая хорошо работала 20–30 лет назад, справляться с вызовами современного мира?

В-третьих, важный эпохальный сдвиг намечается и на технологическом фронте. Десятилетиями Эстония гордилась своим э-государством, однако все это, к сожалению, относится к эпохе третьей промышленной революции, когда небольшие государства и небольшие разработчики, угадав правильные направления, действительно могли добиться больших успехов.

Сейчас идет четвертая промышленная революция, главным ключевым словом которой является искусственный интеллект. Его развитие находится в руках технологических гигантов и крупных государств, находящихся на передовой технологического прогресса. Маленьким государствам и небольшим языковым сообществам в новой конкурентной ситуации гораздо сложнее добиться успеха.

Проблема Эстонии заключается в том, что мы были слишком хороши в контексте минувших эпох – примерными гарантами собственной безопасности в условиях либерального миропорядка, одними из самых прилежных учеников неолиберализма в Восточной Европе и активными внедрителями новых технологий.

В истории и экономической истории существует такой термин, как преимущество первого хода. Государства, которые лучше всего улавливают вызовы и требования определенной эпохи, действуют быстро и грамотно, добиваются больших успехов. Именно такой была Эстония в 1990-х и 2000-х годах.

Однако трагедия успешных первопроходцев заключается в том, что со временем вокруг мифа об успехе закрепляются различные установки, методы работы и институты. И когда наконец замечают, что мир тем временем кардинально изменился, создать новый общественный импульс становится очень трудно.

Глядя на происходящие в эстонском обществе изменения, все больше кажется, что Эстония стала жертвой собственного прежнего успеха. Слишком много ностальгии по моделям успеха десятилетней давности, слишком мало готовности рисковать и открытых дискуссий о вызовах новой эпохи. Нынешние общественные настроения на последнем Фестивале мнений прекрасно выразил председатель "Отечества" Урмас Рейнсалу: "Никаких экспериментов". К сожалению, окружающий нас мир ждать не будет, а продолжит нестись вперед на полной скорости.