Во время войны действуют военные законы. На приказ о мобилизации нельзя ответить, что если в лесу нет Wi-Fi, то я воевать не пойду, или попросить отсрочить призыв, потому что на то же время у призывника забронирован номер в спа-отеле. Это ясно даже ежу, и здесь я имею в виду не участников одноименных масштабных учений, а широкую общественность.

Журналисты также прекрасно понимают, что во время войны или чрезвычайного положения нельзя публиковать информацию так же свободно, как в мирное время, и необходимо крайне тщательно взвешивать, может ли публикуемое и каким образом навредить Эстонии. Понятно, что для предотвращения злонамеренного поведения у государства в таких случаях должны быть соответствующие механизмы. Как всегда, дьявол кроется в деталях, то есть в том, что это за механизмы.

Пункты принятого в начале июня Закона о кризисных ситуациях и государственной обороне, вызвавшие наибольший резонанс, позволяют Департаменту защиты прав потребителей и технического надзора, Департаменту полиции и погранохраны, Департаменту полиции безопасности и Силам обороны во время чрезвычайного или военного положения частично или полностью запрещать предоставление медиауслуг и выпуск печатных изданий, если это необходимо для решения задач чрезвычайного или военного положения.

Правда, сначала правительство должно дать упомянутым департаментам или Силам обороны соответствующие полномочия, но то, что можно будет делать с этими полномочиями, остается в законе довольно расплывчатым.

Закрытие издания – это самая радикальная форма предварительной цензуры. Это означает, что не сможет выходить ни потенциально вредный для государства контент, ни даже та информация, которая помогала бы жителям в и без того тяжелой чрезвычайной ситуации – например, сведения о доступности продуктов питания, изменениях в электроснабжении, а также о безопасных или опасных районах.

Согласно закону, выпуск издания можно запретить только в той мере, в какой это угрожает общественному порядку, государственной безопасности или обеспечению военной обороны, но в реальной жизни трудно представить, как можно закрыть только часть газеты.

Закрытие издания – это вообще прежде всего карательная мера, хотя в правовом смысле она должна быть превентивной. Институциям, уполномоченным осуществлять цензуру, в большинстве случаев было бы невозможно предугадать публикацию вредоносной информации иначе, как отправив в каждую редакцию армию цензоров, но на практике это довольно трудно осуществимо, как недавно отметил и Каарел Таранд.

Однако самый большой вопрос в новом законе – это вопрос ответственности. И до сих пор была возможность закрыть эстонские медиаканалы в случае войны, но только по распоряжению правительства, премьер-министра или ответственного министра.

Но если правительство уполномочивает какой-либо департамент или Силы обороны принимать решения о свободе прессы, то кто на самом деле принимает решение? Это уже не правительство, с которого СМИ могут впоследствии потребовать отчета, а избиратель – призвать к ответу у избирательной урны.

Принимает ли решение директор департамента или командующий Силами обороны? Начальник какого-то отдела? Капитан? Лейтенант? Сержант? С кого спрашивать, было ли закрытие газеты, веб-портала или телеканала на самом деле вызвано угрозой обороноспособности или же коррупционным скандалом, подобравшимся слишком близко к лицу, принимающему решение? Кто будет контролировать, обосновано ли и законно ли закрытие, если для этого даже не требуется разрешение суда?

Рийгикогу принял этот закон 2 июня, когда я находился на Всемирном конгрессе новостных СМИ. Расспросив коллег, можно ли у них столь же легко закрыть редакцию, я получил ответы, которые не красят Эстонию, несмотря на ее третье место в мировом рейтинге свободы прессы.

В Польше, где предыдущее правительство "Права и справедливости" инициировало более сотни исков о замалчивании только против крупнейшего независимого издания Gazeta Wyborcza – партии, которая в остальном балансировала на грани правового государства, – такого порядка не вводили.

В Венгрии, где с начала пандемии действовало чрезвычайное положение, в нашем понимании очень похожее на чрезвычайное положение в Эстонии, даже у Виктора Орбана, европейского чемпиона по враждебному отношению к свободной прессе, не было возможности закрывать издания. Даже в Украине, где идет полномасштабная война и введены вполне понятные ограничения на публикацию военно значимой информации, у правительства нет власти полностью запрещать работу СМИ.

Почему же тогда у нас, в стране, которая долгое время занимала лидирующие позиции по свободе прессы и где доверие населения к журналистике значительно выше, чем в большинстве других стран, теперь это возможно? Неужели предпринимаются попытки контролировать журналистику с разных сторон: будь то приватизация Eesti Post, увеличение числа членов совета ERR или сокрытие конечных бенефициаров?

Можно найти и другие мелкие и крупные факты, дающие повод для подобных спекуляций, но я лично не верю, что за ними стоит чья-то "мохнатая рука", хватающая свободу слова за беззащитное горло. Скорее, во многих случаях вновь прослеживаются поверхностность и спешка. Закон объемом 132 страницы, ставший поводом для этой статьи, содержал немало положений, которые стали неожиданностью для депутатов Рийгикогу в момент его принятия, и это касается не только СМИ.

Поскольку Конституция четко гласит, что цензуры в Эстонии нет, возможно, что, несмотря на недавнее поражение в Госсуде, президент не будет спешить провозглашать Закон о кризисных ситуациях, а вернет его в парламент. Прежде всего, мне хотелось бы надеяться, что нам никогда не придется проверять качество этого закона на практике. Но если придется, то именно закон военного времени должен быть проработан максимально качественно.